Сетевое издание «Дагестанская правда»

10:00 | 22 января, Пт

Махачкала

Weather Icon

Толстовская Дина – какая она сегодня?

A- A+

Итак, Дина. Вернее, о ней несколько обобщённо – женщины вообще. Женщины Дагестана. Горянки.

Обращаемся мы к этой теме не только в традиционный мартовский день. Но раздумья каждый раз иные. Одни – когда читаешь Толстого, другие – когда слушаешь стихи Расула Гамзатова. И глубже, полней охватываешь всё, когда следишь за устремлённой в будущее мыслью Бебеля. Его книгу высоко ценил Ленин.

«Женщина и социализм» кончается словами: «Будущее принадлежит социализму, то есть прежде всего рабочему и женщине».

Это было написано на заре формирования коммунистической идеологии. Настало время, когда то, что виделось лишь через магический кристалл проникновения в будущее, сбылось, и на новую, Ленинскую явь, на пути её утверждения в жизни можно взглянуть уже ретроспективно. Я могу дерзнуть на это, потому что с годами обозрение достигнутого становится доступнее и в моём опыте всё связано со страной, в которой судьбы женщины в прошлом и путь её в настоящее высвечиваются особенно зримо.

В Страну гор издавна манили и гордые образы «Хаджи-Мурата», и таинственная Марьяна, и быстроногая, отзывчивая Дина.

Но толстовская Дина – это прошлое. Сегодня она предстаёт перед нами в новых, неизмеримо обогащённых, возвышенных гранях, и именно размышления о её судьбе в современности побудили меня вспомнить о книге Бебеля, трактующей о будущем, которое стало сегодня настоящим.

I.

На втором году победы Советской власти в Дагестане я с комсомольской путёвкой в руках очутился в стране, которую знал по книгам Толстого. И я знал, что всё должно быть направлено к воплощению в жизнь Ленинской национальной политики нашей партии.

Помнил Ленина: нужен архиосторожный подход! Предстояло учитывать и то, что шло от старины, и неожиданные сложные условия, которые каждый раз по-новому проявлялись при осуществлении намеченного партией, при вторжении нового в веками сложившиеся в горах воззрения.

Старое, казалось мне, я знал по Толстому. А новое? Новое для меня формировалось в активной комсомольской работе, подсказывалось всем, что в сознании моего поколения связывалось с образом Ленина, с его речью на Третьем съезде комсомола.

В мою семнадцатилетнюю пору, в двадцатом – двадцать первом годах я работал в Москве, и предощущение нового перевернуло всё в моей душе, наполнило до краёв страстным стремлением к будущему. Восторженное, трепетное, горячо отозвавшееся на Ленинское слово – это то, что охватило, наверное, всё моё поколение. Позже к нам пришло уже всестороннее, глубоко осознанное понимание Ленинского слова, но – я уверен в этом – подлинное счастье ощутить хоть крупицу, но свою в Ленинском деле испытали только те из моего поколения, кто на многие годы, при опыте, умении поздних более зрелых лет, сумели сохранить в себе пыл, горячее волнение и духовную наполненность своей юности, когда был жив Ленин.

Москва, знавшая Ленина. Какая она была в годы, когда царила разруха и не была ещё окончена гражданская война? Я как сейчас помню сугробы снега, которых некому было убирать и нечем свозить за город. Были забитые досками витрины на узкой тогда Тверской, где я жил в Пассаже, чуть ниже знаменитого тогда «Кафе поэтов». Напротив был старый дореволюционный, тоже с забитыми окнами магазин, но вывеска на нём была новая – крупные буквы «Мясо» и лошадиная голова. А мяса не было. Была, по карточкам, восьмушка чёрного, с отрубями хлеба, – по-нонешнему двести граммов. И раз в день в ЦК горнорабочих, где я тогда работал и был также секретарём комсомольской ячейки, нам доставалось по тарелке супа, в которой виднелись редкие ниточки квашеной капусты, крупицы «шрапнели» и тогдашнее «мясо» в супе – головки ржавой солёной селёдки. Тушки шли в детдома.

В Москве не было угля. Старые, ещё эдиссоновские лампочки давали о себе знать красными угольными петельками, но читать при их свете было нельзя. В зданиях было холодно, на улицах – метель, и помню, как в январскую стужу двадцать первого о ней каламбуром обмолвился и Ленин. Был съезд горнорабочих, и Ленин, выступая в Голубом зале нашего Дома союзов, высмеял невероятную путаницу у некоторых заправил тогдашней профсоюзной дискуссии. «Здесь наметено, – сказал он, – как метель сейчас метёт, насочинено, наплетено… Всегда ошибка начинается с маленького и становится большой». Горняки смеялись, смех помогал чуть согреться, а я, совсем юный литератор, уже не в первый раз поражался образной, ассоциативной, народной манере речи Ильича: внутреннее и внешнее – «наметено» и «метёт».

Январь двадцать четвёртого был для Москвы тоже студёным – самым холодным за много столетий. Я был в те дни уже в Дагестане, далеко в горах, за аулом неведомого тогда ещё миру Гомера XX века Сулеймана из Ашага-Стала. В тогдашнем окружном центре, в Ахтах, за которыми высятся вечные снега Шалбуздага, мы поздней ночью получили по телеграфу леденящую весть о смерти Ленина, и в непроглядной темноте чоновской цепочкой, рассредоточившись по крутым узким улочкам аула, собирали коммунистов и комсомольцев на траурное ночное собрание.

Нас, коммунистов, было мало. Всего двенадцать человек на огромный округ, протянувшийся до берегов Каспия. Сейчас, когда я пишу эти строки, вспомнилось, как Алибек Тахо-Годи, в то время нарком просвещения Дагестанской АССР, рассказывал о приёме дагестанской делегации Лениным. Делегация была в Москве в связи с предстоящим утверждением автономии Дагестана (я тогда впервые встретился с Тахо-Годи), и Ленин, вспоминал Алибек, интересовался: «Много ли коммунистов в Дагестане? И кто сильнее – они или муллы?» За несколько дней до этого Ленин получил сведения об активности крестьян в Кубинском уезде тогдашней Бакинской губернии, и Ленин сказал: «Если мы научим мусульманских крестьян брать землю у помещиков, мы мир перевернём!» Дагестанскими новостями Тахо-Годи и его друзья порадовать тогда Ленина особенно не могли: муллы всё ещё были сильны. Года два спустя, когда я работал у Алибека Тахо-Годи и он рассказывал мне об этой встрече с Лениным, он пожалел, что у него не было тогда такого примера победы нового, какой он почерпнул в моих рассказах об ахтынской комсомольской юности.

В кандидаты партии я вступал ещё при жизни Ленина, в 1923 году. До того на окружном съезде советов в Ахтах у нас были выборы делегатов на Вседагестанский съезд Советов. Нас, русских людей, было тогда в округе всего двое – я, секретарь окружкома комсомола и санитар в больнице. Когда начали выдвигать кандидатуры на съезд, я ушам своим не поверил: два горца из далёких аулов, где я организовал комсомольские ячейки, люди пожилые, выдвинули и меня. «Назир! Цийи Назир! – говорили они с улыбкой. (Цийи – это новый. В отличие от старого – «кугне-Назира», как звали покойного ныне Назира Ахмедова.) Я был потрясён, когда увидел, что за меня, как и за старого бакинского рабочего секретаря окружного комитета партии Джегирхана Исмаилова, горцы голосовали единогласно. В груди у меня, как когда-то при словах Ленина о том, что из России нэповской будет Россия социалистическая, всё всколыхнулось, и я понял, что уже не большевики-ленинцы в Москве и на Кавказе, которые меня, комсомольца, пестовали, а сами горцы, сам народ учат меня ленинской интернациональной дружбе.

Вот об этом я рассказал Алибеку Тахо-Годи. И он подтвердил, что идеи Ленинской дружбы народов раньше, чем многое другое, усвоены горцами Дагестана, и вспомнил, как на приёме дагестанцев Ленин, прищурившись и смеясь, задал коварный вопрос: скажите, а все ли в горах по-прежнему, как во времена Шамиля, ненавидят русских? И Коркмасов, и Тахо-Годи, и Хизроев, и Ахундов горячо запротестовали, стали приводить примеры совместной борьбы в гражданской войне, и Ленин тогда обобщил впервые те вопросы национального мира, о которых он позже и более подробно высказался в известном «Письме коммунистам Кавказа».

Алибек Тахо-Годи сказал: «Ну что ж, выходит, ты усвоил ленинские советы по работе в массах».

Он знал, что этими советами наставлял меня перед направлением в Дагестан старый большевик-ленинец питерский рабочий Николай Гурьевич Полетаев. В 1907 году он был депутатом 3-й Государственной думы по рабочей курии, в 1912-м – зитц-редактором Ленинской «Правды», а летом 1922 года, когда я секретарствовал в Туапсинском комитете комсомола, он был послан в этот город уполномоченным Наркомвнешторга по связям с АРА – пресловутой американской организацией помощи отсталым и голодающим. У империалистических заправил этой организации были и свои, шпионские цели, но хлеб был тогда нужен Советской России позарез, и приходилось общаться и с «аравцами», но быть начеку: вот тут-то и нужен был весь заграничный эмиграционный опыт Полетаева. Работа в Туапсе отнимала у него не так уж много времени – от парохода до парохода, и он, имея двух сыновей-комсомольцев, принял на себя обязанности наставника новой, советского толка молодёжи.

– Вот ты написал, – говорил Николай Гурьевич, – чтоб ЦК комсомола направил тебя в Дагестан. Я понимаю – романтика, литературные твои радости, но осознал ли ты, что это должно быть надолго и очень серьёзно? Не дай бог, если ты едешь в страну, которую любил Толстой, для того, чтобы себя показать: вот, мол, я какой – и литературу знаю, и латынь учил, сам, хоть ещё не с усами, но не без ума! Ты не командовать езжай, не выпирай своё «я», а старайся быть неприметным работником, но всегда верным и нужным людям, народу.

И Николай Гурьевич начинал любимые свои воспоминания о Ленине. Как учил он агитаторов из интеллигенции ещё в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса» вести работу на питерских заводах. И быть впереди по уровню политического своего сознания, и не выдвигаться на первый план, а быть рядом с рабочими, помогать им, быть вместе с ними. Николай Гурьевич подчёркивал эти «рядом» и «вместе».

В горах Дагестана я вспоминал старого питерского большевика, когда размышлял о судьбах женщин-горянок. Полетаев чуть-чуть подтрунивал над моим увлечением «Хаджи-Муратом» и однажды спросил: «А всех ли ты героев разглядел, дорогой, в этой действительно умной книге?» Я перечислял, а Полетаев донимал: «А ещё, а ещё?» Оказалось, он хотел, чтоб я вспомнил самых незаметных: тонкую худую женщину, принёсшую подушки для сидения гостям, и молодую девочку с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет, которая принесла всё, что нужно было к ужину для гостей.

Разговор пошёл о предпринятом царским командованием ровно за семьдесят лет до нашей беседы набеге на аул, в котором Хаджи-Мурат провёл ночь перед выходом своим к русским. Полетаев взял книгу и показал мне, что разорение аула совершено было во исполнение приказа царя усиленно тревожить, сжимать горцев. Сакля Садо, в которой побывал недавно Хаджи-Мурат, была разрушена. Сын Садо – мальчик, восторженно смотревший на Хаджи-Мурата, был привезён мёртвым, и женщина, служившая Хаджи-Мурату, «в разорванной на груди рубахе, открывавшей её старые, обвисшие груди, с распущенными волосами стояла над сыном и царапала себе в кровь лицо и, не переставая, выла».

– Вот о ком надо сегодня думать, дорогой мой романтик, – говорил Полетаев. – Надо, чтобы дочери, внучки той девочки, глаза которой в дни посещения Хаджи-Муратом дома Садо весело блестели, а сама она в то же время привыкла покорно склоняться перед повелителем-мужчиной, почувствовали, наконец, что всё прошлое для них уже навсегда позади и что им надо поставить себя наравне с мужчиной. Это, пожалуй, будет самое главное…

Было лето двадцать второго, Николай Гурьевич порылся в лежавших на столе номерах «Правды», разыскал мартовские – к международному дню работниц – и стал читать так, что я понял: это следует запомнить. Это Ленин! «Главное, основное в большевизме и в русской Октябрьской революции есть втягивание в политику именно тех, кто был всего более угнетён при капитализме».

– Видишь, – говорил Полетаев, – а там, наверное, угнетены вдвое и втрое…

В том, что подмеченное Лениным действительно главное, я убедился в первые же дни своей жизни в далёком горном ауле, шагая по его безлюдным узеньким улочкам с высокими заборами и воротами и по-горски двухэтажными, глухими наружу саклями. Если изредка у ворот сидели, тихо переговариваясь, две-три старые женщины в тёмных платках (молодых я за всё время работы в Ахтах так и не видел), то при приближении моём и моих спутников-комсомольцев эти старухи поспешно вставали и стоя, безмолвно провожали нас, пока мы не скрывались за поворотом. Вставали! – ведь мимо них прошли властелины – мужчины!

Я, с детства привыкший уважать стариков, уступать место женщинам, почитать матерей, внутренне клокотал. Но я помнил слова Ленина в письме товарищам-коммунистам Азербайджана, Грузии, Армении, Дагестана: понять «своеобразие положения», «больше мягкости, осторожности, уступчивости». «Более медленный, более осторожный, более систематический переход к социализму – вот что возможно и необходимо для республик Кавказа в отличие от РСФСР. Вот что надо понять и уметь осуществить в отличие от нашей тактики».

И я пришёл к мысли, что надо найти и особые организационные формы работы среди девушек-горянок. С них, молодых, легче начинать то втягивание женщин в политику, о котором писал Ленин.

Так появилась у нас первая в горах Дагестана девичья комсомольская ячейка.

Следите за нашими новостями в Facebook, Instagram, Vkontakte, Odnoklassniki

Статьи из рубрики «Газета «Горцы»»