Сетевое издание «Дагестанская правда»

01:00 | 26 сентября, Сб

Махачкала

Weather Icon

Смерть автора

Газета «Горцы»
A- A+

Саша Селин был молодой писатель. И писательское дело вполне ему давалось, с поправкой, конечно, на его неопытность. Не без шероховатостей, как говорили старшие товарищи из местных литературных кругов, но талант при должном усилии проглядывается. Впрочем, он много у кого проглядывался.

После первых – довольно скромных – успехов местная литературная элита обратила на него внимание. Все хвалили, но часто советовали не заразиться звёздной болезнью, а иногда слышались и язвительные нотки, вроде: «много подающих надежды, да мало – подавших». Нередко говорили, что всё это лишь «первые шаги» и «надо над собой работать», и, конечно же, «просто таланта недостаточно».
Саши всё это как-то мало касалось, так как, поняв, что действительно может, он с головой окунулся в литературный процесс. И вот после первых скромных успехов он написал небольшую повесть о современной жизни его города – Люберец, когда-то славившегося своими, скажем так, маргиналами, а теперь утратившего былое, в локальном смысле, величие.
Повесть взяли в хороший журнал, и про Сашу показали репортаж на местном телевидении, который он, впрочем, намеренно не посмотрел: он знал, что держится в кадре неуверенно, что лицо у него неприятно бледное, с багровыми мазками скул, и говорит он, скорее всего, чушь. В последнем он не был виноват, ведь вопросы у журналистов обычно бывают глуповато-стандартными и они почти никогда не знают, о чём действительно спрашивать.
Репортаж показали вечером в местных новостях, длился он всего пару минут, и там были слова «начинающее дарование», «молодой писатель», «муза» и «перо». Всё он это узнал в пересказе от мамы, которая тоже была филологом.
Уже на следующее утро коллега по работе хлопал его по плечу со словами «а ты звезда», а начальник позвал к себе в кабинет и долго рассказывал, что тоже в молодости увлекался стихами и даже прочитал что-то из своего. Творчеством Саши он во время всего разговора ни разу не поинтересовался. Выслушав монолог начальника, Саша с необъяснимой для себя досадой вернулся к рабочему месту – сторожить выход из книжного магазина.
Уже к вечеру он почувствовал, что его шатает, что тело слабеет и хочется пить. После смены Саша с трудом добрёл до дома. Благо идти было недалеко, с Октябрьского проспекта на ул. Митрофанова. Жил он в красном кирпичном доме недалеко от пруда.
Последнее, что помнил, это мама, ахающая над градусником. Следующие три дня Саша мучился от несбиваемого жара. Кости ломило. Полноценный сон не шёл, вместо этого была болезненная полудрёма. Он просыпался каждые пять-десять минут и тут же проваливался в полусон. Но хуже всего было то, что в его голове не умолкали сотни навязчивых голосов. Они говорили, пели, ругались, кричали. Казалось, его сознание – это кусок льда, причём такого грязного льда, желтовато-тёмного. От жара лёд плавился, заполняя разум миазмами забытых образов и звуков. Особенно донимало его пение – все те хиты, которые он слушал последние годы, бесконечно прокручивались в мозгу. Больше всего хотелось просто тишины в голове, и когда она на третий день наконец наступила, он с благодарностью окунулся в тёмную её прохладу, проспав половину суток, к концу которых ему приснился забавный сон.
Ему снилось, что он охотник первобытного мира. Жизнь в племени была спокойной и размеренной, даже гармоничной. Не сказать, что Саша скучал, но почему-то его донимали разные мысли, образы. И однажды ему, наблюдавшему за вознёй ворона, царапающего когтями землю, пришла в голову несложная, в общем-то, мысль: что слова можно ухватить и заставить их замереть в виде точно таких же царапин. Идея эта была, несомненно, революционной, хотя этого слова он не знал во сне, а лишь позже, вспоминая свой сон, наделил этим словом событие. Впрочем, как только он начал описывать сновидение современным языком, он тут же потерял уверенность в том, что ему снилось.
Во сне он рассказал старейшинам их большого и простодушного племени о своём открытии. Он рассказал им, какие блага это может сулить. Можно больше не запоминать Тысяческаз Отцов, не нужно бояться, что будут забыты Большие Деяния в Священном Слове, всё это можно отразить на земле, а лучше даже на камне! Саша ещё говорил, когда понял, что его больше не слушают. Сход Мужей Племени был здесь, и все молчали. Молчали даже его родители.
– Вы понимаете, что я принёс вам? – вопрошал Саша в тишине.
– Ты принёс нам горе и разрушение, – ответил Старый Вепрь, – ты принёс нам зло. Ты открыл зло для этого мира.
– Но какое в этом зло? – искренне удивился Саша. – Вы даже не представляете, каких высот вы достигнете в будущем из-за этих простых знаков. Вы покорите небеса, освоите другие миры, откроете энергию звёзд и атомов, и всё это начинается здесь.
– Ты открыл дверь большого зла, мальчик. Ты даже не виноват в этом, но всё же вина на тебе. Отцы предсказывали нам, что придёт Мёртвое Слово и пожрёт мир до основания. И не будет места, где от него путник найдёт убежище. Когда они говорили это, я не понимал их, но сейчас ясно всё вижу. Ты совершил великое злодеяние, и зло всякого, кто совершит его после, также падёт на тебя.
В это время Хани Сохатый, самый старый член племени, горько заплакал:
– Не ведал я, – сказал он, рыдая, – что выпадет мне на долю конец мира узреть. Дальше нам остаётся ждать нашей смерти. Каждый последующий день будет хуже предыдущего, каждая ночь – холодней. Бедные наши дети узнают мир, в котором Мёртвое Слово будет умерщвлять души людские. Стоит ли жить после этого дня? Наше племя проклято, и все мы заслуживаем погибели ужасной, чтобы другие племена не постигла та же участь.
После этого заплакали и зарыдали все члены племени, а громче всех рыдали его родители.
– Не нужно нам всем гибнуть за зло одного из нас, – вдруг услышали они громкий голос Могучего Ра, – он совершил его, пусть он и будет в ответе. Если гниёт кусок на теле, жгут этот кусок, но не губят всё тело. Нужно прижечь эту язву и поклясться нам всем, что ни один из тех, кто собрался здесь, никогда более не заговорит о том, что случилось.
Племя согласилось с Могучим Ра. После чего они сбросили Сашу со скалы, и он разбился насмерть, а племя никогда больше не упоминало его имени.

2.

Уже в следующие пару дней, после того как началось выздоровление, Саше пришла в голову масса сюжетов, которые он тут же начал записывать. Один из них особенно его «зацепил». Кроме того, ему очень хотелось изложить опыт своего бреда, и это вполне укладывалось в концепцию нового текста.
На новый рассказ, с которым Саша, как он сам считал, вышел на более высокий уровень, у него ушло три месяца, после чего, не мешкая, отправил его на тут же подвернувшийся литературный конкурс. Конкурс был всероссийским, и Саша не надеялся пройти даже в длинный список, но всё же не мог отказаться от участия. Однако, к большому его удивлению, он попал в короткий список, что сразу сделало его «молодой восходящей звездой литературного Олимпа». Так сказали на передаче, куда его позвали в гости.
Для Саши это лишь значило, что есть небольшая вероятность, что его не забудут и его тексты будут читать и после его смерти.
Нужно сказать, что о смерти он думал долго и основательно. Школьный психолог, которому он однажды проболтался об этом, сказал, что всё дело в смерти отца, умершего на глазах у Саши.
Возможно даже, что он прав, но с мыслями о смерти это не помогало. Впрочем, если его произведения переживут его, то смерть, может быть, не так страшна.
Саша светиться сильно не любил, в общем-то верно полагая, что он не сильно фотогеничен для камер, но всё же, думал он, какой-то старт у него должен быть, поэтому на приглашение прийти на передачу согласился. Передача шла не в прямом эфире, поэтому записывали её целых три часа. Присутствовал не только Саша и сорокалетняя подтянутая ведущая, но и пара-тройка других молодых литераторов, которые, впрочем, ему были незнакомы и сильного желания с ним знакомиться не проявили. Одного из них звали Дима Сидин, другого – Андрей Реванов. Оба, также когда-то что-то там выигрывали, много писали для местных журналов и, в общем-то, как понял Саша, заняли нишу местных молодёжных экспертов. На все вопросы ведущей они бойко отвечали, перебрасываясь фразами друг с другом в привычном пинг-понге, при этом выказывая явное нетерпение, когда говорил он. Заметив это, Саша нарочно стал отвечать на вопросы медленней и обстоятельней. Впрочем, зря. Большую часть его ответов потом вырезали, как и слова «местным властям нужно больше внимания уделять литературе». Ещё его спрашивали, что он посоветует начинающим авторам, какие мысли приходят ему в голову, кто из семьи поддерживает его в этом начинании, давно ли он начал писать и какую музыку любит. На последний вопрос он ответил, что перестал слушать музыку вообще. При этом по ходу передачи выяснилось, что никто в студии не знаком с его творчеством.
С передачи он вышел весь вымотанный, вспотевший и уставший. До дома добирался на отвратительных быстролётных люберецких маршрутках, где едешь стоя, периодически наваливаясь на раздражённых соседей, в ответ наваливающихся на тебя. Передачу показали в тот же вечер. В этот раз Саша решил посмотреть вместе с мамой. Смотрелся он, на удивление, неплохо, говорил мало, что тоже его устраивало. Особенно позабавило его, как нелепо при ответах жестикулировал Реванов, чего он на самой передаче не заметил, видимо, слишком погружённый в себя.
На следующий день, как обычно, поехал на свою непыльную работу. В его обязанности входило лишь останавливать граждан, которые на выходе «пищали», и осматривать их пакеты. Если пакетов и книг не было, то ничего делать не надо было. Начальник Пётр Сергеевич сказал, что обыскивать людей некрасиво и недостойно, с чем Саша горячо соглашался.
Большую часть времени он лишь сидел где-то в углу магазина с интересной книжкой, стараясь ни на что не отвлекаться. До конца его заочной учёбы в Таможенной академии оставался ещё год, после которого он планировал пойти работать по своей туманной специальности.
Этот осенний день должен был быть по-особенному приятен, ведь Саша любил читать, когда за окном не переставая шёл дождь, только вот уже за час до обеда Саша почувствовал, что ему плохо. Заметил он это, лишь когда, встав, чтобы проверить очередной пищащий пакет, зашатался и чуть было не грохнулся о стеклянную витрину магазина. Сашу отпустили домой.
Добравшись по дождю и слякоти до своей квартиры, как и в прошлый раз, тут же свалился, чувствуя, как болезненное состояние усиливается и охватывает всё его тело. Было как в прошлый раз, но сильнее, хотя в таких случаях не стоило слишком полагаться на свою объективность. Вечером пришла мама и, застав его, бредящего и одетого, на кровати, вызвала «скорую». Врачи, приехав через три часа, предложили положить его в больницу, на что мать недолго думая согласилась.
Саша пролежал в больнице десять дней, первые пять из которых были мучительной борьбой с жаром и ломотой в костях.
Врачи говорили, что лечение уже должно было подействовать, и лишь разводили руками, советуя матери потерпеть.
На шестой день действительно стало легче. Температура наконец спала, и он пошёл на поправку. Он с содроганием вспоминал, как в последнюю ночь в бреду ему чудилось, будто он оказался в огромной серой пустыне без конца, где вместо песка к горизонту удалялись бесконечные пространства серых чешуек. И вся эта масса чешуек перекатывалась и накатывала на него, сминая своим весом. Во сне эта картина испугала его до смерти, потому что он знал, что это изнанка его сознания. Он ужаснулся всему тому хламу, что там обнаружил, и это был не хлам небольшой комнаты или заброшенного дома, нет, это был хлам целой Вселенной, обнаружение которой внутри себя в другое время порадовало бы Сашу, но только не в этот раз и не настолько реально. Да и была вся эта Вселенная в мерзком запустении. Мы ничего не знаем о себе, думал Саша, лёжа на больничной койке.

3.

Тем временем известность местного масштаба Саши потихоньку крепла, точно так же как крепло желание Саши писать, и вот уже кто-то откопал его старые рассказы, которые он забыл стереть и которых он стеснялся, где-то в загашниках Интернета, и перепечатал их в местном журнале. И вот уже какой-то из его старых рассказов вызвал даже полемику в неких кругах, впрочем, довольно узких, и было даже так, что кто-то бледного после болезни Сашу узнал на улице и пожал ему руку.
Он решил написать об отце. Точнее, решился. Он долго не мог приступить к столь болезненной для него теме, да и что такого мог он сказать об этом? О любви сына к отцу? О том, что все, кого мы любим, умрут? Или просто пересказать, как всё было? Ну, тогда это не литература. Как изложить всё так, чтобы конец, то бишь смерть, стала логичной частью повествования, а не заслоняла собою всё? Саша слишком подробно помнил последний час жизни отца, намного подробней, чем предыдущие годы с ним. Поэтому он каждый раз откладывал. Он понимал, что нельзя так просто взять и всё забыть, об отце обязательно нужно написать. О том, как без него тяжело. Как быстро постарела мама. Как он рос без мужчины в доме, и это наверняка ему навредило. Как отец любил их, и как он умирал. Как смерть неожиданна и приходит без предупреждения. Как отец строил планы. В тот день отец делился с ним планами, видимо полагая, что сын уже взрослый. Отец рассказал ему, что хочет уйти с работы, чтобы открыть своё дело. Сказал, что мама не против, хотя и боится перемен. Что зарплаты уже не те, и дальше работать «на дядю» он не может, и хотя есть риск, что он останется ни с чем, всё же папа считал, что хотя бы раз в жизни нужно попытаться. Чтобы потом уважать себя. Они ехали в машине, когда говорили об этом. Отец – за рулём, он – сзади на пассажирском. Они столкнулись лоб в лоб со старой «Нивой». И хотя обе машины ехали не так быстро, этого хватило, чтобы отцу сломало шею. Саша потом узнал, что сломанная шея – одна из самых частых причин смерти в ДТП. Сам он был пристёгнут, поэтому выжил. Отец умер не сразу, но до приезда «скорой». Перед смертью он искал глазами Сашу, силясь что-то сказать. Так и ушёл.
Саша долго не мог подступиться к этой теме. Поэтому написал о другом, и его повесть снова опубликовали в толстом журнале. И снова о нём говорили, и хотя в этот раз обошлось без телепередач, про Сашу написали несколько газет («подающий надежды», «талантливый», «молодой прозаик из Подмосковья»). В день выхода одной из газет, где была большая статья о нём с фотографией, Саша снова заболел, и снова ему было так плохо, что он стал сравнивать себя с рано умершим Добролюбовым и думать, каково было Лермонтову. Считал ли великий поэт, что выполнил своё предназначение, умирая в 26, то есть он был даже чуть младше Саши? И вдруг на третий день болезни, когда ему снова полегчало, когда жар и ломота немного отпустили, Саша вдруг увидел связь между событиями. Сначала это показалось ему ерундой, но против правды не попрёшь, и к концу того дня он был убеждён, что всё обстоит именно так. Он болел каждый раз, когда его лицо представало перед публикой. В прошлые два раза его показывали по телеку, в этот раз – газеты. Это необъяснимо, странно, ненаучно, но тройное совпадение? Такого не бывает. У Саши не осталось никаких сомнений: каждый раз, когда его показывают, он болеет. И что с этим делать?
Третья болезнь дала осложнения, от которых Саша долго лечился, но всё равно оглох на одно ухо. Хоть не зрение, – утешал он себя, – мы люди зрительной культуры, и для нас нет ничего хуже, чем лишиться его.

4.

После этого Саша перестал писать. Всё-таки он не единственный литератор на земле, говорил он себе, и мировая культура не обеднеет, если Саша Селин бросит писать. Ладно уж, был бы он писателем какого-нибудь маленького народа, чей язык погибает, тогда бы в нём действительно нуждались. И если он писал бы на вымирающем языке, ему нельзя было бы останавливаться даже ценой своей жизни, но здесь другая ситуация. Здесь, любезные друзья, обращался Саша к невидимым собеседникам, всего лишь очередной молодой автор, который и так, наверное, ни во что не вылился бы, а скорее всего, слился бы к сорока годам. Какой вклад он может внести в русскую литературу после Чехова? После Юрия Казакова? После Платонова? Заниматься литературной игрой? Постмодернистскими отсылками и политическими намёками, обёрнутыми в гламурный текст и обложку? Нет уж, увольте, друзья. Литература – это дело, выросшее на крови писателей, которых расстреливали и хоронили как собак. И если всё, что нам остаётся, это только глумиться да играть, то плохи наши дела.
Иногда он сомневался. Может, он всё это внушил себе? Ну бывают же грандиозные совпадения? Вон, его отец, как мама говорит, предсказал дату его рождения в день, когда узнал, что она беременна. Потом он сказал, что просто ляпнул первую пришедшую ему на ум дату. Какова была вероятность, что он угадает в точности до дня?
Но это же ненаучно. Что ещё за связь между публичностью и недомоганием? Это ж полный нонсенс. Впрочем, «научность» тоже не шибко глубокое философское понятие, думал он, это лишь означает «постигаемо пятью органами чувств». Так что не стоит сильно полагаться на науку. Да и против довольно болезненной реальности происходящего с ним трудно выступать голой теорией и размышлениями. Он болел каждый раз, когда его обсуждали, и он не знал, как с этим справиться.
Саша получил диплом и, уволившись из магазина, пошёл работать по специальности, суть которой он всё равно так и не уловил. Менеджер чего-то там. Неважно, с таким дипломом его всё равно возьмут, благо большинство фирм сами занимались не пойми чем в те годы. Перекачивали деньги оттуда сюда. Как-то так.
Устроившись на работу, Саша погрузился во все квазисмысленные процессы, смысл которых от него хоть и ускользал, но всё же не до конца. И в какой-то момент, когда работа стала приносить хоть и небольшие, но всё-таки ощутимые деньги, Саше даже показалось, что он догнал тему.
5.

Его быстро забыли, хотя в следующие пару-тройку лет его несколько раз упоминали кое-где, что, впрочем, обошлось почти без последствий: всего-то пару больничных пришлось открыть. Не писать сначала давалось легко, ведь всего лишь нужно было занять себя чем-то другим. Это такой навык, думал Саша, который даже не нужно специально приобретать, он у него имеется генетически, ведь сколько сотен поколений людей только и делали, что действительно важные, жизненные, философские цели подменяли поверхностной суетой, исполняемой с какой-то торжественной важностью. Вот он и работал в поте лица, не зная, применительно ли такое выражение к офисному труду.
Но что-то там прорывалось в снах, на задворье разума, и Сашу с каждым годом всё больше поглощало необъяснимое беспокойство. Каждый день проходил бодро, быстро и пусто. Работа принуждала совершать множество телодвижений, говорить большое количество слов, писать сотни майлов, и всё это заполняло дни какой-то воздушной пустотой, как будто надували шары, один за другим.
Мысли о том, что всё происходит без смысла, пугали Сашу, но он не мог от них отделаться. Может, это такое проклятие писателей, думал он, видеть всё слишком ясно. И когда ты понимаешь всё слишком ясно, то нужно либо жить в согласии с этой ясностью, либо сойти с ума. И есть от чего: смотришь на эту большую великую ясность, и она смотрит на тебя, и если найдёшь гармонию между вами, будешь счастлив, но ты продолжаешь жить как жил, устраняя свой взгляд от неё, как будто её нет, этой горней ясности, и тогда ничего не остаётся, кроме как жить, делая вид, что её нет. Как там было у Оруэлла? Двоемыслие. Нужно жить, обманывая самого себя, что всё так и должно быть, а значит, каждое мгновение напрягать всю свою душу, каждый свой нерв, чтобы поддерживать этот обман. Долго ли ты продержишься?
Снова стал думать о смерти. Много думать. Болезни полностью не отпустили его, а такое любого о могиле заставит задуматься. Хотя к постоянным немочам привыкаешь. Странно, но даже к страданиям человек привыкает. Как-то в одну из ночей Саша читал восточного мистика Ибн Араби. Он встретил это имя, изучая в меру своих сил творчество великого поэта Руми. Читая «Мекканские откровения» Ибн Араби (точнее, сокращённый перевод на русский язык), Саша наткнулся на одну интересную мысль, которая подтвердила его опыт. Ибн Араби писал, что люди в аду со временем к нему привыкнут. И это, по мнению Ибн Араби, милость Божья.
Саша и сам много размышлял о таких вещах, как привычка, а также адаптируемость человека к любым условиям. И, несмотря на то, что человек зачастую привыкает к условиям, к которым не стоит привыкать, против которых стоит взбунтоваться, а не покорно гнуть шею, всё равно в целом это благо. Ведь в истории много раз были времена, которые просто отравили бы сознание всего человечества, однако люди быстро привыкали и, привыкая, спасались. Ведь, привыкая, ты отменяешь то, к чему привык. И Саша отменял.
И вот ещё что, думал он, получается: эта сила, привычка, больше всего понадобится человеку на том свете. А её воздействие на этом свете, по сути, побочный эффект. То есть у человека есть качества, которые проявятся и больше всего ему понадобятся после его смерти. Может, его задавленный писательский инстинкт не канет в небытие, а всё-таки оживёт и заиграет там в полной своей мере?
Мысль, что некоторые качества человека ещё не полностью реализовались и ждут своего часа, показалась Саше очень любопытной. А что если не только наши душевные качества или свойства нашего разума включены в нас с расчётом на вечность? Может быть, в нас есть и соответствующие органы или, скажем, гены? Или даже участки генов? Те самые участки, которые сегодня считаются бесполезными, всякие мусорные гены. Может, все они нужны будут только там?
Всё это внушало Саше большую надежду. Потому что недавно он поймал себя на том, что мысль об абсолютности смерти вводит его в депрессию. Ведь получается, что папа просто исчез. И он просто исчез. Это же бессмысленно.
Если после смерти ничего не будет, если после смерти нас ждёт лишь одно небытие, пустота, ничто, то это ужасно. Раньше он так не думал. Раньше он как думал: лучше небытие, чем ад. Лучше отсутствие, чем бесконечное мучение. Но когда мысли о смерти действительно стали занимать его, он вдруг поймал себя, буквально схватил за руку собственные тайные думания, которых он от себя никак не ожидал. Оказывается, он не хотел не быть! Что может быть хуже, чем не быть, после того как ты был! Вот ты есть, и вдруг тебя нет. Гибель целого мира, целой Вселенной. Что за ужасное и бесполезное расходование миров! Всё что угодно, лишь бы не небытие. В аду ты всё равно будешь существовать. Ты будешь страдать, но это страдание, которое ты сам заслужил и знаешь, что ты заслужил. А такое страдание легче принять.
Саша стал писать в стол. Невозможно, думал он, жить бесцельно и не сойти с ума. После моей смерти, думал он, мне вся эта душевная аллергия на известность, или что это у меня там, будет не страшна. Так что это компромисс – писать в стол. Это лучше, чем пить, чем травить себя, чем пугать маму.
И что это за шутка такая? Я понимаю, когда кожа чувствительна к солнцу, но где это слыхано, чтобы душа была чувствительна к её упоминанию? Что это ещё за выверты психики такие и почему у других писателей такого не случалось? Или всё-таки случалось? Ведь если так посмотреть, мало кто из них был прямо уж счастлив, мало кто из них оканчивал свои дни мирно, в постели, в окружении внуков. Может, и Кафка так мучился? А Пелевин, он-то чего прячется, или это просто для продвижения образа? В наше время трудно отличить душу от маркетинга.
В один из вечеров, когда Саша не слишком поздно пришёл с работы, мама вдруг начала рассказывать об отце. О том, что он хотел открыть своё дело. О том, как он учился в университете и окончил его с отличием, при этом толком не учившись в школе. О том, как рано он начал зарабатывать, отказавшись от помощи родителей. Саша лишь слушал, не произнося ни слова. Сам он никогда прямо не спрашивал об отце и уже давно понял, что он практически ничего о нём не знает.
– Мне иногда кажется, – говорила мать, – что ты забыл его. Ты ни разу не спросил меня о нём, ни разу не попросил что-нибудь рассказать. А ведь я умру, и ты ничего не будешь знать о папе. А он только о тебе и думал. Саше нужно дать лучшее образование. У Саши будет база, которой у нас не было. Мы сегодня не можем себе позволить, но Саша сможет. Он увидит, уедет, узнает больше и дальше, чем мы.
Саша не отвечал. Он слушал, стараясь запомнить всё, что говорит мать.
В ту ночь за окном шёл дождь, а Саша писал. Он писал три месяца, не останавливаясь ни на один день, ни на одну ночь, пока не закончил свой роман. И роман этот был о жизни, о смерти, но главное – об отце. И Саша отправил его в издательство, и роман взяли.
Роман опубликовали, и у него появились читатели, чей интерес только усиливался от того, что автор буквально через пару недель после выхода в печать умер.

Следите за нашими новостями в Facebook, Instagram, Vkontakte, Odnoklassniki

Статьи из рубрики «Газета «Горцы»»