Язык наш: друг или враг?

Да что там говорить, язык до Киева (о котором мы еще скажем чуть ниже) доведёт! Расул Гамзатович, помнится, говорил: язык наш – враг наш! Наверное, потому и говорят, что дипломатам язык дан, чтобы молчать.

Но всё же…

— Прошу вас, не надо сразу всем вскакивать с места. Кто ни разу в жизни не пользовался табуированной лексикой, прошу встать! Гм… Спасибо, прошу всех садиться. Я так и полагал: не может быть, чтобы мужик, пытавшийся хотя бы единожды завязать галстук и многажды бивший молотком по своим пальцам, ни разу не вспомнил чью-нибудь родительницу, чёрта, а то и дьявола.

Я оглядел подвал Пантелеича. Посол Эмиратов в Дагестане Сабах аль Сабах ибн Сабах и еще раз Сабах потупился и чопорно перевязал чалму; Аташка из Тарков и Петька из Первухи соорудили на пальцах какую-то конфигурацию и похихикали в кулак; Долдоны, Первый и Второй, поцокали языками и многозначительно посмотрели друг на друга, а делегат нашего симпозиума от Британии сэр Арчибальд Хиггинботам внятно произнес:

— Год дэм!

Поскольку переводчика с английского в подвале у Пантелеича не оказалось, я сымпровизировал:

— Сэр Хиггинботам пожелал всем нам удачного дня!

Но день, между нами говоря, выдался очень серым и нудным. Делегаты во время обсуждения повестки дня не хватали друг друга за лацканы пиджаков, не хлопали по спинам, и вообще — тьфу! — не день, а чисто английский сплин — скукотища!

— Да, — подытожил я, председательствовавший сегодня на симпозиуме, – парубки в украинской Раде умеют излагать свои увесистые аргументы. Физкульт-привет, жовтоблакитные хлопцы!

Лучше бы мне не вспоминать веселенький украинский парламент, упрятавший в своё время гарну дивчину Тимошенко в апартаменты, о которых люди говорят с удовольствием:

— Хорошо сидим!

Лучше бы не вспоминать, потому что аборигены Редукторного поселка Махачкалы не любят, когда кто-то их обгоняет. Я живу в нём с 1987 года, но такого лингвистического изыска, как тут, в жизни не слышал даже в милицейском штрафном изоляторе, куда я, будучи студентом, попал однажды из хулиганских побуждений. Нет, что вы говорите? Это непременно должны были слышать и Даль, и Ожегов, и Ефрон с Брокгаузом; они бы пересмотрели принцип составления толковых словарей!

Хорошо. Но симпозиум он есть симпозиум. То есть наука на первом месте, а матери всех континентов пусть занимаются своими матримониальными делами.

— Товарищи, какие будут предложения? Некоторые считают, что грамотно составленная и вовремя сказанная табуированная лексикограмма снимает стресс. Стало быть, продлевает жизнь?

— Коллеги, я против! — неожиданно тихий с виду орнитолог Шпиндель оттеснил меня с трибуны и загнул такую синтаксическую конструкцию, что потом ее сэру Хиггинботаму переводили сразу два толмача. Тут же вспомнили какого-то Фрейда, такого-то Лоренца и сякую-то девицу по имени Лилит и даже Иоанна Грозного, изрекшего как-то супружнице во гневе: «Марфа, я тебя наскрозь вижу!» Разве это красиво? Я, как орнитолог, считаю, лучше слушать птичий вокал – тоже стресс снимает.

Шпиндель с чувством исполненного долга сел на своё место.

— Так вот, дорогие товарищи! — заключил я, закрывая очередное заседание нашего симпозиума. – Неправда, что флюорологию открыл немец Отто Рентген, неправда! Это сделал наш соотечественник и царь Иоанн Грозный, воспользовавшись нетабуированной лексикой. Всего-то что сказал? «Марфа, я тебя наскрозь вижу!».