Конкурс красоты
Вот и решили у нас, в нашей организации, провести этот самый конкурс. Вызывает меня Пал Васильич, наш шеф, и говорит таким начальственным голосом:
- Ты, Коля (меня, извиняюсь, Колей зовут), у нас самый молодой – тебе, как говорится, и карты в руки. Будешь у нас членом жюри. Красоту, Коля, будешь оценивать.
- Чью, – спрашиваю, – красоту?
- Чью-чью. Женскую, конечно, – говорит Пал Васильич. – Не мою же…
- А как, – говорю, – ее оценивать? Я, – говорю, – не совсем ее представляю, в чем она, извиняюсь, красота?
- Ну ты, Коля, даешь! – захохотал Пал Васильевич. – Дурика из себя строишь? Не знаешь, что красиво, а что нет?
- Я вроде бы знаю, – говорю, – но не уверен…
- А ты, – потер платком свою взопревшую лысину Пал Васильич, – давай-ка изложи свою точку зрения на знание, как говорится, обстоятельств этого дела. А я послушаю и сделаю вывод.
- Что излагать? – говорю я. – Красиво – оно и есть красиво, а некрасиво…
- И есть некрасиво? Оригинально для начала…
- Красиво бывает лицо, – продолжаю я неуверенно, – а особенно глаза…
- Так, – одобрительно мотнул головой Пал Васильич.
- Конечно, кроме глаз, на лице много чего другого. Ну, нос, например, губы…
- Давай, давай, – заулыбался одобрительно Пал Васильич.
- Лицо бывает не очень красиво, а присмотришься – вроде ничего…
- Ну, дальше…
- Кроме лица, бывают ноги…
- Во! С этого момента поподробнее.
- Кроме ног, бывают руки, – немного подумав, продолжил я.
- Стоп, стоп. Давай-ка на ногах остановимся.
- А что ноги?
- Вот и я спрашиваю: что ноги?
- Ноги, как ноги, – говорю, – Они и в Африке – ноги: с коленками, пальцами…
- Какие пальцы? Какая Африка? – поморщился Пал Васильевич, – ты же не анатомопатолог из морга, понимаешь… Ты мужик, который на уровне интуиции должен разбираться в женской красоте. В ногах, Коля, как говорится, и есть весь смысл женщины.
- Не понял, – оторопело прервал я шефа, – в ногах?
- Да, Коля, в ногах. Это главное. Ну и, конечно, само собой – в талии и бюсте.
- В бюсте, – говорю, – извиняюсь, я понимаю. А вот почему в ногах?
- Этого, Коля, словами не объяснишь. Это, как хорошую музыку, надо сердцем чувствовать.
- Я, конечно, не специалист, – говорю, – но не понимаю, чем они, то есть ноги, отличаются друг от друга? И прошу прощения, – уже немного осмелев, продолжаю я, – но они же все похожи друг на друга, извиняюсь, как две капли воды. По толщине, разве что не всегда схожи…
- Коля, – страдальчески поморщился Пал Васильич, – при чем здесь толщина?.. Форма, Коля, изящество, строгая стройность.
- Ладно, – согласился я, – с ногами как-нибудь разберемся. Мне бы с бюстами, дело прошлое, промашку не сделать бы.
- В смысле? – уставился на меня выпученными глазами Пал Васильевич.
- В смысле – чем их измерять?
- То есть?
- Ну, размер их как определять, – говорю, – линейкой или штангелем?
- Да ты что городишь? Какие еще обмеры? Всё надо оценивать на глаз, визуально.
- На глаз могу ошибиться…
- Оценивать надо в общих чертах. Размеры, пропорции и все прочее… Ничего мерить не надо, и так все видно. Красота – она выше замеров и обмеров.
- Ну, тогда я не знаю, – говорю, – я тогда представления не имею, на что ориентироваться.
- Неужели ты, Коля, никогда вообще не влюблялся, – устало откинулся на спинку кресла Пал Васильич.
- Влюблялся. А как же, – похвастался я, – и не один раз.
- Ну, и за что ты любил их, своих возлюбленных? Что тебе в них нравилось как в женщинах?
- Честно, как на духу?
- Конечно, честно, мы ж с тобой одни…
- Если честно, – говорю, – то в первый раз я влюбился в повариху нашей столовой…
- В Любашу? – заерзал в кресле Пал Васильич, – знойная девушка…
- Нет, в Антонину.
- Вкусно готовила?
- Не всегда. Мясо у нее малость жестковато получалось, а пельмени почему-то всегда разваривались.
- Но любил-то ее за что?
- За что? – переспросил я, а сам соображаю: а действительно, за что? И не могу, знаете ли, вспомнить ничего путевого. – Не припомню, – говорю, – извините… Но, кажется, что любил…было дело… – а сам, кроме, борщей да фрикаделек, ничего вспомнить не могу.
- Ну, хорошо, – успокоил меня Пал Васильевич. – А вторую свою любовь помнишь? Или лучше последнюю…
- И вторую помню, и последнюю, – обрадовался я.
- Ну, а их за что любил?
- Их-то? Каждую за разное…
- Ну, например?
- Например, за глаза.
- Вот видишь, – снова встрепенулся Пал Васильич, – значит, и глаза определяют женскую красоту, не говоря уже о другом прочем…
- А об этом я вообще ничего не говорил, – испугался я.
- О чем? – не понял Пал Васильевич.
- О другом прочем…
- И не надо о нем говорить, на него смотреть надо и любоваться. Главное, оценить по достоинству.
- В общем, – говорю я шефу, – с вами все ясно… Два дня отгула…и молоко…
- Молоко? – раскрыл рот Пал Васильич.
- Да, – говорю твердо, – молоко. Спецжиры то есть. За вредность.
- А причем тут вредность?
- А притом, – говорю, – что женщины – это народ особенный: им или всем, елки зеленые, давай первое место, или никому не давай никакого. Поедом потом съедят.
- Понял тебя, Коля. А ты не такой уж простой, каким кажешься. В женской психологии разбираешься не хуже некоторых других, – Пал Васильич радостно потёр руки.
- А что? – загордился я. – У женщин хоть и своя психология, но их, – говорю, – понять можно. И в конце концов, – говорю, – они ведь тоже люди, как и мы. С небольшой, извиняюсь, разницей.