Молчание
Джамал поднял трубку. Звонил Магомед. Он настаивал, чтобы Джамал опять посетил дом его родственниц.
– Они тебя ждут. Они тебя спрашивают. Ты им понравился… – голос друга казался излишне навязчивым.
– А они мне не очень, и у меня совсем нет желанья по новой с ними встречаться, – искренне ответил Джамал.
– Ну, никто тебя не тащит насильно. Если пойдёшь, то всё равно ничего не потеряешь. И не забывай, её отец человек богатый, декан... Они помогают своим.
– Хм... – Джамал лениво почесал затылок.
Магомед звонил уже второй раз за неделю. Наверное, и его достают. Покряхтев и начесав вдоволь затылок, Джамал согласился:
– Хорошо, так и быть, убедил, пойду. Посмотрю на твоё чудо-юдо.
– Почему это моё? – возмутился Магомед.
– Ну, она же твоя родственница…
– Так, дальняя… я познакомился с ней только после того, как ты попросил кого-нибудь тебе приглядеть среди моих родных.
– Ну-у, я думал, она будет посимпатичнее.
– Хватит на красоту смотреть! Может, она человек хороший, – в голосе Магомеда послышались нотки мечтательности, удивительные для счастливого молодожёна, каким он себя называл.
– Допускаю, что хороший, – равнодушно согласился Джамал.
– Ты ведь с ней даже не разговаривал... – по волнам сотовой связи разлилась укоризна.
– Нет.
– Вот пойди и поговори.
– Ну, хорошо, убедил.
Магомед вовсе его не убедил, но на дворе был погожий предпраздничный день. На улице царила весна. Хотелось прогуляться – и вот выдался повод. «Да, может, и впрямь будет что-нибудь интересное?», – предположил Джамал.
Ему действительно не понравились ни мать, ни дочь. Чисто внешне. Он придавал большое значение этому вопросу. Был убеждённым эстетом. Любовь к красоте составляла его подлинную философию, а не ту, что он по долгу службы вынужден был преподавать в колледже.
Джамал посмотрел в зеркало и остался вполне доволен увиденным. Высокий брюнет, рост под метр девяносто, лицо без единой морщинки, шевелюра цела и почти без седины. Вчера весы показали сто два килограмма. Но эта полнота была ему к лицу. Придавала солидности. В конце концов, недавно он отпраздновал своё тридцатилетие.
– Нет, такому молодцу нужна симпатичная жена, – произнёс он вслух и улыбнулся своему отражению. Отражение ответило согласием.
Собственно, отчего он решился на эту встречу? Дело в том, что ему очень понравилась Эльмира, с которой он обедал пару недель назад. Одна беда – она его отвергла. Вежливо, но, тем не менее, бесповоротно. Это Джамала весьма расстроило. Он так и не понял, почему это она поставила на нём жирнющий крест. «Тебя отвергли, и точка. И ничего тут не попишешь, хоть ты иди в проруби вешайся!» – вспомнил он чью-то претензию на остроту.
«Наверное, я, как всегда, сказал что-то лишнее?», – подумал он, в очередной раз сердясь на собственную словоохотливость. Но потом, по старой доброй привычке простив себя, начал искать причину в самой Эльмире. «Не я первый, кого она отвергла, сама говорит: пятый или шестой. Наверное, это просто вошло у неё в привычку», – успокаивал своё тщеславие Джамал. «И, в конце концов, она меня не понимала. Мы разные», – решил он, запирая дверь снаружи.
Ну а кто его понимал? Пожалуй, разве что Нара. Она была столь хрупка, что казалось: её может поранить даже самая робкая платоническая любовь. Вдруг он вложит в поцелуй все свои сто килограммов? И всё-таки он был готов рискнуть. Он нечасто думал о других. То есть о ком-то кроме себя. А вот о ней думал. Тем более и он ей нравился. Чем? Да мало ли чем? Или она просто пыталась сбежать из-под опеки своей деспотичной мамаши? Вспомнив о матери Нары, Джамал нахмурился. Та наводила справки в универмаге, расположенном на перекрёстке его улицы с проспектом имени Калинина. И там его отрекомендовали самым нелицеприятным образом.
Ему положительно не везло с женским полом. Не то чтобы он не нравился девушкам. Нет, бывало, его телефон засыпали сообщениями. Внешне он был привлекателен, но общение с ним многих отталкивало. Он был откровенен и не скрывал своих мыслей, тревог. Впрочем, он о них не говорил и прямо. Это происходило само собой, как бы рефлекторно. Как-то одна из его знакомых пошутила, что если бы кто-то взялся написать биографию Джамала, то её следовало бы назвать «Жизнь великого скупердяя».
– Сказала бы прямо – «жмота»? – предложил он обиженно.
– Нет. Жмот тут совсем не подходит. Ты скуп не только на деньги, но и на добрые слова. И я шестым чувством чувствую, что и на чувства. Извини меня за тавтологию.
– Катилась бы ты со своей тавтологией, – отмахнулся от неё Джамал полушутя-полузлясь.
Дошёл до Калинина. Вот этот треклятый универмаг. В голове мелькнула мысль: «В гости нельзя идти с пустыми руками». С присущим ему философским скепсисом он её парировал контраргументом: «А с пустой головой, значит, можно?». Удовлетворившись этим замечательным вопросо-ответом, он решил с собой ничего не брать. «Им хватит моего изысканного общества», – твёрдо и в высшей степени убедительно произнёс про себя Джамал, забираясь в маршрутку.
Усевшись поудобнее, он сосредоточился и вспомнил прежнее посещение дома пресловутых родичей Магомеда в деталях.
Мать девушки, с которой предполагал познакомить его Магомед, спросила Магомеда, пьёт ли он. Он, немного подумав, ответил, что, пожалуй, не пьёт.
– Это хорошо. Боюсь, как бы моей доченьке не попался пьяница или ваххабит. Но если выбирать из двух зол, я бы, конечно, выбрала пьяницу.
Далее она спросила:
– Кем ты работаешь?
– Преподаю.
– Что именно?
– Обществознание, философию и экономику. Что дадут, то и преподаю.
– И тебе это нравится?
– Кажется, да, – ответил Джамал, поначалу было неуверенно, а потом, укрепившись в своих мыслях, подтвердил: – Пожалуй, что да.
Он никогда не говорил однозначно. Подобно суеверным японцам и китайцам Джамал полагал, что прямые ответы прямиком ведут в лапы дьявола.
Магомед безостановочно его нахваливал. Как товар. У Джамала даже уши покраснели, как помидоры в соку. Мать несколько раз позвонила дочери. Та опаздывала. Прошёл час, потом ещё один. Все возможные, на его взгляд, темы были обсуждены. Магомед рассказал о сольной карьере своей сестры – малоизвестной певицы, потом ударился в подробности описания протекания беременности его жены. Джамала это начинало раздражать. На улице было уже совсем темно. Десятый час. Что это за хозяйка, которая так поздно приходит домой? «Нет, так дело не пойдёт», – подумал он.
– Мы, наверное, пойдём? – сказал он вслух, вопросительно глядя на Магомеда, во всю силу невесть откуда напавшего на него красноречия, болтавшего с хозяйкой дома.
Вдруг послышался звук открывающейся двери. Она пришла. Увидев её, Джамал ещё острее почувствовал желание уйти. «Невзрачная, как сушёная тарашка», – подумал он со злостью. И вопреки удерживающим взглядам Магомеда пошёл к выходу. И вот теперь друг настаивает, что он им понравился. Но сам он в этом сомневался. Если он им действительно понравился, то отчего же они не дали ему об этом знать уже при первой их встрече? Вероятно, именно так полагается выражать симпатию, по их мнению.
Когда он в прошлый раз шёл с Магомедом по этой улице, они беспрестанно болтали, и он нервничал, предвкушая встречу с писаной красавицей, которую неустанно нахваливал его товарищ. Тогда он не успел разглядеть окрестности, и теперь они его изумляли и радовали одновременно, как внезапное приятное открытие.
Дом таился в глубине аллеи и клумб. Впечатление об окружающей красоте торжествующего мая не портил даже щербатый асфальт. По сторонам дороги росли живые изгороди ежевики, малины и плюща. Из окрестных дворов доносился пьянящий запах акаций и сирени. Путь вдохновлял на раздумья и робкие надежды вопреки всему.
У ворот дома, а точнее мещанской, характерной для Махачкалы пародии на дворец, Джамал оглядел себя. Обнаружил тонкий слой пыли на обуви. Это его расстроило. Он вовсе не стремился понравиться хозяйкам дома, но обувь – это особенная, тонкая тема. Покойная мать постоянно убеждала его, что обувь – это лицо человека и именно по ней о нём прежде всего и судят. Она не то чтобы убедила его, но чистая обувь стала чем-то вроде его талисмана или суеверия.
Джамал тихо постучал, надеясь, что его не услышат, и он, тем самым соблюдя все приличия хорошего тона, сможет «смыться» незамеченным. Но мечта не сбылась.
Хозяйка, отперев дверь, радостно всплеснула руками:
– А мы тебя заждались!
Взглянув на неё в тщетной надежде, что она хоть немного похорошела с прошлой встречи, он моментально поймал себя на колкой и неприятной мысли: «Жаба жабой. Однако, жирная, а дочь треска… Если они меня сломают и заставят жениться, мои дети рискуют унаследовать все столь уродливые черты… Бр-р-р…».
Он сел в кресло перед скупо расставленными яствами.
Он был порядком голоден, и вид пиалы с жалкой пригоршней сухофруктов его, мягко говоря, не радовал.
«Блин, жидкий натюрморт, однако. Жлобы…».
Хозяйка позвонила мужу. «Сейчас на меня насядет тяжёлая артиллерия», – подумал Джамал с досадой.
– Тебе чай или кофе?
– Пожалуй, что чай.
Хозяйка подала чай, крепкий, как нервы флегматика. Пробуя горячий, как адский пламень, кипяток, Джамал односложно отвечал на вопросы хозяйки. Та хитро щурила глаза и загадочно улыбалась.
Наконец пришёл отец семейства. В отличие от жены, он был на удивление строен, подтянут, и, несмотря на годы, шевелюра его была полна ещё чёрных волос.
– Что ведёшь? – спросил декан.
– Философию, общество… что дадут… – повторился гость.
– И нравится?
«Опять двадцать пять!».
– Да так, – повёл плечами Джамал.
Путано отвечая на расспросы главы семьи о работе в колледже, гость мимоходом задал себе риторический вопрос: «И как его угораздило жениться на этой уродине?».
Жена, словно бы прочитав мысли на удивлённом лице Джамала, ни с того ни с сего заявила:
– Несмотря на то, что он окружён молодыми девушками, теми же студентками, например, наш брак прочен. Девушки – девушками, а семья – семьёй.
Взгляд её мужа тем временем сделался насмешливо-загадочным. Джамал был готов биться об заклад, что за последние годы тот сменил немало любовниц. «Изменять такой жабе – дело святое», – сказал гость про себя, но вполне убеждённо.
Декану позвонили с работы.
– Ну, вот опять! Ничего без меня не могут. Я ненадолго вас оставлю… – сказал он и вышел за дверь.
Деканша тем временем учинила допрос с пристрастием:
– О чём ты мечтаешь, Джамал?
– Ну… О том, что и все: дружная семья, уютный дом.
– Это хорошие мечты, – жабье лицо хозяйки расплылось в улыбке от умиления. Наконец-то он сказал при ней хоть что-то понятное и приятное.
Прозвенел звонок. Мать поднялась и нажала на кнопку у двери. Через пару минут вошла дочь. К вящему сожалению Джамала, она также нисколько не похорошела с их первой и, увы, не последней встречи.
Хозяйка дома закудахтала. В конце этого нечленораздельного и исполненного ласки кудахтанья неожиданно и вместе с тем угрожающе прозвучало:
– Оставлю-ка я вас, молодых, поговорить наедине…
Говорить им, собственно, было не о чем. По крайней мере, Джамал был в этом уверен и потому молчал. Но Ная, как называла её мать, была иного мнения и тут же задала самый неприятный вопрос, какой только было бы возможно придумать:
– Так вы, значит, были разведены?
– Как и вы? – ему не нравились намёки на его прошлое, и он отбивался, стараясь посильнее ранить атакующую сторону. – Кстати, можно узнать причину?
Ная вздохнула и заявила:
– Только после вас.
– Скажите сначала вашу.
– Мой прежний был крайне религиозный. Фанатик, я бы сказала.
– В чём это выражалось? Он вас агитировал на что-то преступное?
– Нет. Но он хотел, чтобы я носила хиджаб. Раве этого мало?
Джамал не сдержал ироничной улыбки. Его собеседница побледнела и спросила:
– Вы мне не верите?
– Знаете… Ну, вы двадцатая девушка, которая убеждает, что её прежний муж или жених был религиозным фанатиком. Такое впечатление с их слов, что кругом фанатики, а ведь на самом деле совсем не так.
Ная недовольно прикусила губу и перешла в контратаку:
– Ну, а всё-таки. Почему вы-то развелись?
– Долгая история... Но вы знаете, после развода я обнаружил у своей бывшей несомненное достоинство.
– Какое же? – явно заинтересовалась она.
– Я перестал её любить.
Джамал был очень доволен своей шуткой.
Собеседница в ответ выдала некоторое подобие улыбки. Это «подобие» выглядело слишком кислым, чтобы его вообще можно было принять за улыбку.
«Вот и чувство юмора ни к чёрту. Надо ва-а-алить…».
В разговор вновь вмешалась мать, произнеся отвратительным менторским тоном:
– Знаешь, в прошлый раз ты нас сильно обидел!
– Чем же? – искренне удивился Джамал.
– Нас возмутила и одновременно рассмешила твоя фраза «И моя маршрутка скоро перестанет ходить».
– Отчего же? Оттого, что я пользуюсь услугами столь неблагородного вида транспорта?
– Нет. Просто в таких ситуациях не спешат.
– Но я ждал вас два часа, – возразил Джамал.
– Неприлично напоминать девушке, сколько вы её ждали, – собеседница вздёрнула нос, видимо, наивно считая этот жест милым.
Воспользовавшись тем, что мать, услышав звонок, пошла открывать дверь ещё одному гостю, и стремясь перевести тему на что-либо менее негативное, Джамал задал привычный для него вопрос:
– Вы любите художественную литературу?
– Нет.
– Но читали ли вы что-либо?
– Паоло Коэльо, «Алхимик».
– Паоло Коэлье, – повторил он прозвучавшее имя вслух и сразу почувствовал неприятный привкус во рту. Его бывшая жена тоже любила этого Павла Кала… Коэльо… В действительности Джамала мало интересовало, что именно читала Ная, но ему ещё сильнее захотелось как можно скорее покинуть это пристанище жаб и трескообразных. Однако в комнату вошла младшая дочь деканши, на вид полужаба-полутреска.
– Это моя младшая. Одна из младших. Их у меня две – близняшки, – с нежностью проворковала деканша. – А это Джамал, он пришёл, чтобы познакомиться с твоей старшей сестрой.
– Очень приятно! – полужаба окинула гостя оценивающим взглядом. Он в ответ одарил её сухим кивком.
Теперь вопросы начала задавать вторая дочь:
– Бывали ли вы за границей?
– Неа, – ответил Джамал, а потом переспросил без всякого интереса, лишь бы отбить пущенный в него мяч: – А вы?
– О, да, конечно! Где я только не была! Италия, Канада, Франция, Германия и Австрия! Да, Австрия. Это там я была!
Джамал так и не разобрал из её слов, была ли она где-то кроме Австрии. Ему было, мягко выражаясь, плевать. Однако соблизняшка испытывала явное чувство превосходства, ибо после слов о посещении заграницы её лицо не просто изменилось, но даже как бы мгновенно увеличилось в объёме: раздулось как мяч, накачанный самым скорым насосом. Но вместо гелия наполнял её голову иной газ – самодовольство.
«Тщеславненько», – мелькнуло в голове гостя.
– Но что вас туда привело? – спросил Джамал, притворяясь, что ему это действительно интересно. На самом деле он не мог думать ни о чём кроме еды. В этот раз на стол не положили даже пережаренную курятину.
– Наш любимый зять. Он там работает… – вмешалась в разговор деканша. – Взял мою Асечку и отправился с ней в свадебное путешествие длино-о-о-ю в жизнь. – Она мечтательно закатила глаза.
– Угу. Мой товарищ работал барменом в Вене. Говорил, что там красиво. Там много наших работают вышибалами, барменами, официантами, ну и официантками, конечно, – невозмутимо поделился Джамал собственными познаниями об Австрии.
От него не ускользнуло, что его собеседницам эти слова пришлись совсем не по вкусу. Это его порадовало. «Ну же, гоните меня в шею!» – заклинал он мысленно деканшу, нагло взирая на её уродливое лицо. Однако, против его надежд, мать перевела разговор на вопросы ведения хозяйства и всячески разыгрывала из себя этакую бизнесвумен, старалась подчеркнуть свою роль в доме.
Отвечая на вопросы, он поймал себя на мысли, что начинает запинаться от усталости. Он давно так много не говорил. С самого начала отпуска. И сразу три собеседника. Это слишком много. «Какие они мещане, ни грамма поэзии. Беги, Джамал, беги!» – гостю показалось, что именно эти слова шептал ангел за правым плечом.
– У меня своя машина, – похвасталась деканша и добавила: – Ты, наверное, опять спешишь? Но ничего. Мы тебя подвезём.
– Буду благодарен. Ну, хотя бы до автостанции, а то отсюда сложно выбираться… – отозвался гость, совершенно не оценив плохо прикрытой иронии.
Будь Джамал более воспитан, он, конечно, отказался бы от этого предложения, но жизнь научила стараться брать от неё всё, что она может дать, и потому он давно распростился со всякими предрассудками вроде правил приличия.
Во дворе, сияя зайчиками заходящего солнца на фарах, на гостя радостно смотрел новёхонький «Хёндай».
Несмотря на то, что своей машину назвала деканша, вела её дочь.
«Интересно, чья это иномарка? Конечно, приобрёл её муж – отец, декан, любитель студенток и секретарш (куда уж без них?), но подарил кому-то из домашних баб. Намёк на богатое приданое?».
В душе Джамала шла упорная борьба добра со злом: «В общем, они небедные стервы. Продаться, что ли? Но стервы же, и такие уродливые… Ну, можно выпить побольше… Нет, не поможет. Да и дура эта треска. Коэльо! Тьфу ты». С каждым преодолённым километром добро всё больше побеждало.
– Остановите здесь! – попросил он на автостанции.
– Ни в коем случае, мы довезём тебя до дома. Нам это несложно, – возразила мать Вешалки.
За окнами пролетала улица имени Юрия Гагарина, улица, по которой Джамал ездил едва ли не каждый день вот уже много лет. Он наблюдал, как заходящее солнце окрашивало весь мир перед ним в оранжевые цвета. Гору, машины, кусты, даже сине-жёлтую форму толстобрюхих гаишников, пардон, гибэдэдэшников.
Деканша о чём-то щебетала с дочерью. Вся сияла самодовольством. Самодовольством были полны их слова, их жесты и, казалось, сам воздух вокруг них обеих. Этакий базар тщеславия, где каждый набивает цену не товару, а себе.
И вот они приехали. Женщины окинули небрежным взглядом его халупу, и Джамал видел, что та не произвела на них эффект. Впервые в жизни он обрадовался непритязательности внешнего облика собственного жилища.
Вежливо попрощавшись вслух, про себя молодой философ пожелал: «Надеюсь, я вас больше не увижу». Он вновь остался один и вздохнул с облегчением. Редко его так радовало одиночество.
«Нет, эти люди мне не подходят. Эх, почему я так глупо вёл себя на смотринах на Батырая полгода назад…» – Джамалу на пару минут стало стыдно за, казалось бы, давно забытый поступок, старые случайные слова. Он много мечтал и потому мало имел. Мечты окрыляют и опустошают одновременно, покрываются ржавчиной и тускнеют. Когда-то он мечтал повелевать миром, ну или как минимум страной, а теперь и над собой-то не всегда властен. Инертность провинциального быта придала его устремлениям поистине муравьиный размах.
Он ел наскоро вылепленный бутерброд и думал.
Воспоминания о другой, прежней жизни рассеивались, как утренние сумерки. Он даже толком не понимал, отчего грустит, но на одно мгновение сердце его словно бы стиснула мысль: а вдруг он так и не найдёт ту самую и останется от него на этой земле только жалкое воспоминание, подобное влаге на запотевшем окне, которую так легко стереть одним движением руки.
«Пойду-ка я к своему месту силы, к зеркалу. Наберусь энергии…», – подумал наш герой. Но, заглянув в зеркало, он увидел незнакомого, седеющего, усталого, уже немолодого человека, у которого явно назревают проблемы с лишним весом. Всего-то пяток часов прошёл, а как он постарел и поблек в своих глазах!
Эта была уже, пожалуй, двадцать седьмая или двадцать восьмая. Ну и Бог с ней. Меньше всего хотелось на этой Вешалке Жабовне жениться-вешаться. Эх, а какие были девушки лет десять назад: и красавицы, и умницы. И что он медлил? Думал: «Нечего нищету плодить, вот появятся денежки, тогда женюсь». И не разбогател, пусть и женился. А ведь было у него сильное чувство, которое он в себе подавил. И был шанс, от которого он отрёкся. Думал опять-таки карьеру делать, а ещё думал, что будут ещё иные шансы. Хотел было он и в Москву укатить, но мать встала поперёк: «Уедешь – женишься там на какой-нибудь дуре». Не уехал, но на дуре женился. Дуры-то – они повсюду водятся. Как и дураки.
Джамалу стало очень горько, злость прилила к его сердцу, и он едва удержался от того, чтобы не садануть по зеркалу кулаком.
«Откуда я мог знать?! Человеку не дано точно угадывать наперёд! Не дано…», – успокаивал он себя. Вышел на балкон. Закурил. Вид клубков дыма и тысяч звёзд на небе начал его успокаивать. «Хм, даже если бы я тогда женился, не приелась ли бы мне уже семейная жизнь? За десять-то лет? Хм… А так я столько повидал, со столькими пообщался. Нескучно ведь пожил, в общем-то... Разве нет, старина?», – спрашивал он сам себя неуверенным внутренним голосом.
Затушив уже вторую сигарету в щербатом блюдце, Джамал медленно побрёл к постели. Когда-то давным-давно, в другой жизни, он читал притчи Калила Джибрана. Он уже совсем позабыл их фабулу и запомнил только пару фраз. Одна из них звучала так: «Жизнь – это остров в океане одиночества; остров, чьи скалы – надежды, чьи деревья – мечты, а ручьи – жажда». В отличие от множества других цитат она была не просто красива. В ней действительно чудилось что-то глубокое. Чужие слова хороши тем, что помогают отгонять собственные сомнения. Одиночество. Даже если он найдёт свою спутницу жизни, ту, которая его полюбит или скорее сможет его терпеть, то всё равно он останется одиноким внутри себя. Надо это принять. Тогда и жить будет легче. «И спать тоже», – подумал он и сразу уснул.