Под грушей-скороспелкой
Рано утром, увидев сгорбленный силуэт Галимат-абы, бредущей за околицу села, люди поговаривали: «Наша Галимат-аба совсем сдала: она, как несмышленая девочка, не ведает, что делает, не знает, о чем говорит, будто выжившая из ума, а при встрече не всегда отвечает на «ассалам алейкум». И зачем ей что ни день ходить на поле? Что там она потеряла на старости лет? Что ищет и не может найти?..».
Нет, она вовсе не бесцельно бродила в окрестности села. Галимат-аба ходила на свое поле, где когда-то колыхалась пшеница, хоть теперь поросло бурьяном и кустами шиповника. На самом краю поля, откуда начинался отлогий склон, росло большое одинокое дерево. Дикая груша-скороспелка, облюбованная детворой за ее сочные плоды.
Уставшая Галимат-аба завершала свой утренний моцион под этим самым деревом. Протягивала костлявую руку к стволу, мягко проводила ладонью по шершавой коре, будто боясь повредить ее. Доставала четки из-под черной чадры и, перебирая бусинки одну за другой, начинала шептать. Порой этот шепот переходил и в громкий разговор. Никто не знал, о чем она говорила: молилась ли, причитала ли или рассуждала сама с собой об ушедшей своей жизни. Так оставалась она долго, не двигаясь с места и уставясь на вершину горы напротив, пока оттуда не всплывало в небо утреннее солнце. Затем, убрав четки под чадру и проведя обеими руками по лицу, медленно спускалась в овражек, выбиралась на тропинку и возвращалась к себе домой.
И так каждый день.
В то раннее утро пришлось мне исходить вдоль и поперек склоны и овраги за селом в поисках коровы, отбившейся от стада и всю ночь оставшейся за околицей. Она легко могла угодить голодным волкам, шаставшим в поисках еды. Наконец, нашел корову в густых зарослях ивняка, рядом с небольшой речкой, но не одну: рядом с ней был и теленок, тыкавшийся мордочкой в раздувшееся вымя. Дело понятное: нередко корова покидает стадо, чтобы отелиться в уединении.
Довольный, погнал я их обратно в село: «Пусть корова пару деньков побудет в своем хлеву и позаботится о своем новорожденном теленке».
В овраге, где тропинка сходилась с большой дорогой, росла сочная трава-отава, и корова решила полакомиться. Пускай, думаю, она заслужила, тем более, в хлеву такого удовольствия однозначно не найдет. Не успел присесть на бугорок у дороги, как откуда-то сверху стал доноситься хрипловатый голос. Перед моим взором сначала возникла старая груша, затем под деревом показалась Галимат-аба.
Она говорила с деревом как с живым человеком: «Вай аллах, как ты вымахал, мой Батир. А какой был, когда прощался со мной, уходя на фронт? Худой, как тростинка, костлявый и длинноногий. Это потому, что ты трудяга был, встречавший рассвет и закат на поле, отчего и тело твое выглядело иссохшим сухостоем. Но худоба придавала твоему скулистому лицу еще больше мужества и красоты. Здоровой мужской красоты. Жаль, что теперь ты, как и я, постарел, хотя не сгорбился и тянешься своими длинными руками к небесам. Истосковалась я по тебе, мой Батир, ведь нам даже не посчастливилось осушить вместе чащу любви и молодости. Ушел и не вернулся… Джан аллах, что я говорю? Прости меня, Батир, мысли мои запутались: ты же вернулся, но только не ко мне, а к своему полю. Вот тут стоишь и озираешься вокруг, будто укоряя своих друзей-пахарей, которые забросили самые урожайные угодья. Да, это верно: не хотят теперь обрабатывать земли как прежде, разучились пахать и сеять, позабыли, что человека кормит земля…
Ты бы хоть разочек зашел в наш дом, без тебя он совсем прохудился, боюсь, как бы не рухнул кров на мою голову. И кто тебя поставил тут дозорить? И когда это кончится? А сколько лет прошло? Сколько раз ты успел сменить на себе легкую рубаху из дукуми* на теплую овчинку? Боже, а война-то давно закончилась. Мало того, время уже успело не пощадить и забрать с собой даже тех твоих односельчан, которым посчастливилось возвратиться с фронта… Я знаю, ты решил уберечь всех нас, своих односельчан, от другой войны. Только не могу знать, от какой еще войны. Неужели тебе нет дела до меня? Ведь нам довелось прожить вместе всего три дня после свадьбы. Хоть бы успел подарить мне своего отпрыска. Я бы дала ему твое имя и воспитала бы так, чтобы ты мог гордиться. Как жаль… Прощаясь, ты обещал мне написать в письме те три слова, которые не успел сказать при людях. Ты был такой стеснительный, малословный, но я тебя понимала и без слов: твои глаза сами говорили за тебя, и я понимала и слышала каждый твой взгляд. Не беда, что писем от тебя не получала, вовсе не обиделась: война ведь была, до писем ли было тебе, когда мерз в заснеженном окопе, когда шел в атаку с винтовкой в руках, когда в затишье штопал в землянке продырявленную вражескими пулями шинель… И эти три слова мне принес от тебя ветер в то зимнее утро и прошептал: «Я люблю тебя». Потом думала, какие же три слова я сама могла бы этим самым ветерком тебе отправить. Нашла и сказала твоему ветру: «Мой единственный Батир», «Моя радость и боль», «Я жду тебя», «Возвращайся, мой милый»…
Я устала, мой Батир. Не носят меня ноги как прежде легко к тебе. И поле твоё в этом году осталось незасеянным. Прости меня, а ходить к тебе каждый день буду. Не поведут ноги, ползком притащусь. Как же иначе. Не увидев тебя, как я могу по ночам спать? Если даже засну, я знаю, ты явишься мне во сне и станешь укорять меня, говорить, что истосковался в одиночестве по мне. Да куда мне ещё ходить, если не к тебе? Некуда и не к кому…
А помнишь нашу первую встречу? В молодости, когда летняя страда сенокоса была в разгаре. Я умела косить и вместе с мужчинами ходила на косьбу. Под взмахом моей косы трава ложилась ровными рядками. И надо было в тот день беде случиться? Змея укусила за ногу. Первым на помощь подоспел ты, Батир. Отбросил ты свою косу и, без слов опустившись на колени, прилип губами к моей ноге и стал высасывать яд из раны… Как потом взрослые над нами шутя насмехались:
– Батир, ты уже влип: теперь Галимат тебя заарканила.
– После того, что было, Галимат, можно и сватов к тебе не присылать.
– Батир точно затмит всех ее воздыхателей.
– Пусть так и будет!
Получилось, что ты спас меня от смерти. И как я могла не полюбить своего спасителя? Вай аллах, опять молчишь? Хоть бы одно слово сказал, страж мой ненаглядный…».
«Бедная старуха помешалась, – подумал я. – Просто так человек не станет заговариваться. Галимат-аба видит перед собой не дерево, а своего Батира. И такое возможно: годы разрушают не только тело, но и разум…».
Мне было все же неловко: получалось, что я подслушивал немощную старую женщину. Собрался с мыслями и погнал корову с теленком, желая поскорее выбраться из этих мест. А за спиной продолжал отдаваться хрипловатый голос Галимат-абы. Теперь она причитала:
Только рассвет забрезжит,
Ты уже на поле,
И в твоих руках соха
До вечерних сумерек.
Были тебе не страшны
Вражеские пули,
Не смогли тебя сломить
Ни страх, ни голод, ни мороз.
Вражьи крепости ты рушил
Одним взмахом плеча,
Не было пощады
От тебя супостатам.
На посту теперь стоишь –
Караул твой бессменный:
Чтобы вновь отразить
Посягнувших врагов.
Вай, томленье и ожиданье
Иссушили подругу твою:
И продолжить жизнь свою
Нет у меня сил.
Вай, папаха каракулевая
Съедена молью под навесом,
И бурка твоя косматая
Греет теперь стену сакли,
И ичиги твои у крыльца
Износились непоношенными.
Аллах, сжалься надо мной,
Забери меня туда,
Где мой милый Батир
Томится в ожидании.
(Подстрочный перевод с даргинского)
По дороге мне пришлось опять остановиться. Встретил Каримуллу, нашего доброго аксакала, киркой очищавшего от мусора протоку речки, что вытекала из колодца. На мой «ассалам алейкум» он оглянулся, кивнул мне непокрытой головой, протер пот со лба рукавом фуфайки и сказал:
– Встретил её?
– Да, – отвечаю я, зная, о ком речь у старика.
– Бедная, как она себя изводит.
– Верно говорите, Каримулла-ата. Я подумал, что наша Галимат-аба совсем…
– Хочешь сказать, с ума сошла?
– Признаться, я так подумал.
– Ошибаешься, сынок, ошибаются и все те, кто так думает. Галимат-аба в здравом уме. Приходилось тебе когда-нибудь с ней поговорить?
– Такой случай не представился.
– А я знаю ее всю жизнь, и ум у нее яснее, чем у нас. Понимаешь, судьба жестоко обошлась с ней. Одиночество, когда днем и ночью она могла созерцать только голые стены комнаты, каково это? Ты понимаешь, сынок? Такой горькой участи не дай Аллах никому. И то, что она уходит по утрам на свое поле и там беседует с одиноким деревом, я могу понять. Это дерево как уголек, который теплит ее душу, и живая память о Батире. Она мне рассказывала, что Батир в молодости посадил это дерево, ухаживал за ним, растил, как свое дитя. Больше такой груши-скороспелки в наших местах не отыскать.
– Дед Каримулла, мне знаком вкус этих плодов. Босоногим мальчишкой не раз приходил и собирал их.
– То-то и оно: какую память оставил Батир после себя?
С того дня никто больше не видел Галимат-абу на поле. Говорили, что она занемогла и уже не может покинуть родной дом. А вскоре весть о её смерти разнеслась по селу.
Решили похоронить ее после обеда. Понесли бездыханное тело Галимат-абы не на сельское кладбище, а за околицу.
– Почему не на кладбище? – спрашивали провожавшие ее в последний путь.
– Говорят, таково было ее последнее волеизъявление.
– И зачем?
– Завещание есть завещание, надо его исполнять.
– А поле-то далеко находится. Кто будет ходить на ее могилу? Кто будет читать ей заупокойную молитву «Ясин»?
– Найдется кто-нибудь…
– Земля везде одна и та же, и надо было оставить такое завещание?
– Волеизъявление умирающего не обсуждается.
– Я знаю: там дерево Батира, очевидно, его душа и позвала старуху к себе.
– Перестаньте, братья, обсуждать. Всемогущий все рассудит.
– Это верно…
Ближе к вечеру закончились похороны. Под деревом Батира появился могильный холмик, обозначенный с обеих сторон надмогильными каменными плитами.
На обратном пути я вновь оглядываюсь назад: груша-скороспелка слабо размахивала ветвями над могилой Галимат-абы, а легкий ветерок доносил до слуха шепот: «Я пришла к тебе, мой Батир…».
*Дукуми (даргинский язык) — разновидность самотканой материи.