Погасший очаг
Мало-помалу под воздействием восточного ветра остывал воздух, превращаясь в вечернюю прохладу…
В сторону пещеры с вязанкой перетянутых веревкой толстых, аккуратно обтёсанных веток на спине ковылял бурый ишак, рядом с ним, устало передвигая ноги, шёл его хозяин. Приблизившись к пещере, они остановились.
Хозяин бережно снял ношу со спины своего помощника и, кряхтя, отнес её в пещеру. Ишак, освобожденный от груза, радостно встряхнулся и поспешил к оврагу, заросшему густой, сочной травой. Вытерев пот с лица рукавом рубашки, человек достал с пояса бурдюк с водой и, задрав голову, стал жадно пить. Напившись, он громко выдохнул и завалился на скалу.
С виду возраст этого человека не поддавался определению, то ли из-за густой бороды, давно не знавшей бритвы, то ли из-за мешковатой одежды, скрывавшей его телосложение. Утомлённое тело погонщика ишака просило отдыха, и он ждал, пока его четвероногий помощник насытится, чтобы прилечь на своё соломенное ложе в пещере. Но отдохнуть ему не было суждено: вдруг тишину нарушил стук копыт на тропинке, ведущей к его укрытию со стороны горы. Человек разом встал на ноги и стал вглядываться в приближающийся силуэт.
– Ассаламу алейкум! – поздоровался всадник, соскакивая с коня.
– Ваалейкум ассалам! – ответил ему человек, пожимая протянутую им руку. – Лёгкой тебе дороги!
– Благодарю, – сказал всадник, наклонив голову.
– Откуда и куда путь держишь, если не секрет? – спросил проезжего бородач.
– Еду я издалека, – как бы нехотя признался тот. – А путь держу в Ишкарты. Есть ещё дорога впереди.
– Да, дороги ещё порядком, – прозвучало в ответ. – Но, как говорят у нас в народе, севший на коня – через шесть гор перескочит… Да поможет тебе Бог спокойно добраться до своей цели.
Всадник, было, замолчал, но доброжелательный тон встречного подталкивал к откровенности.
– В Ишкарты живёт мой двоюродный брат, работает в гарнизоне, – пояснил всадник. – Мне позарез нужно встретиться с ним.
– Понимаю, – согласился с ним бородач. - Но, я смотрю, ты утомился в дороге, да и конь твой нуждается в кормежке и отдыхе… Если не очень спешишь, может, задержишься, погостишь у меня до утра?
– Особо-то не спешу…
– Ну, так оставайся, чего там?! С утренним намазом выйдешь в путь и к полудню так или иначе будешь в Ишкарты.
Путник не заставил себя долго уговаривать: видно, и впрямь устал в дороге, да и ночи в этих местах бывают тёмные и не всегда безопасные…
– Так и быть, – махнул плетью всадник. – Лучше останусь. Как говорится: бережёного – Бог бережёт.
С этими словами он снял с луки седла свой хурджин, похлопал коня по крупу, отпуская его пастись в овраг, к ишаку гостеприимного хозяина пещеры.
- Как звать тебя, путник? – спросил тот между тем.
- Абдулбасыром меня звать. А тебя?
- А я Сааду, - сказал тот в ответ и, поясняя, добавил. - Сам я не из Казаныша. Лет десять назад спустился сюда с гор. Видишь, вон тот одинокий саманный домик, что прямо напротив нас стоит, это и есть мое жилище в селении. А пещера – это моя летняя стоянка. Днём, когда припекает солнце, в ней бывает прохладно и хорошо. Там, в глубине, – указал он рукой, – есть небольшая яма…. видно, кто-то вырыл её ещё в древние времена…. Я храню в ней продукты; заматываю их в листья лопуха, накрываю чем-нибудь сверху и – внутрь. Что не положи туда – всё сохраняется и остаётся свежим и целым.
С этими словами Сааду приблизился к треноге-очагу возле пещеры.
– Сейчас, мой дорогой гость, я приготовлю нам горячий ужин, - сказал хозяин, закатывая рукава.
Ударив несколько раз огнивом по кремню, он развёл огонь и подвесил на крючок очага казан с водой. Абдулбасыр, уже освоившийся в обстановке, присел на скальную завалинку рядом с костром. Сааду достал из своего природного холодильника кусок баранины и сечкой покрошил его на куски. Затем он тщательно промыл эти куски и забросил их в уже теплую воду в казане. Через некоторое время большой деревянной ложкой снял пенку и, подбрасывая в огонь поленья, продолжил:
– Ну, а теперь, кунак, пока мясо варится, мы можем с тобой пообщаться, потолковать о том, о сём.
Тут он достал из кармана кисет с табаком, насыпал на тонкий кукурузный лист табачку и, ловко крутя его между пальцами, сработал для Абдулбасыра самокрутку. Такую же смастерил и для себя.
– Абдулбасыр, я тебе уже сказал, что я не местный. А теперь поведаю и про то, как я сюда попал, по какой причине.
Сааду сделал несколько затяжек и пустил клубы серого дыма в воздух.
– Сам я родом из селения Аракани, что за Гимринскими горами. Мой отец, закончивший медресе кадия Саида, работал будуном мечети нашего селения. Я был третьим, последним ребенком в семье – после двух сестёр. Последним потому, что моя мать скончалась во время этих родов. Да простит Аллах ей все прегрешения! Отец наш, то ли не желая оставить нас на мачеху, то ли по другой причине, более не женился. Мы втроём росли под строгим присмотром отца, старавшегося, как умел, заменить нам и мать. Он был у нас очень честный и справедливый человек и часто повторял в виде наставления: «Хлеб, не заработанный трудом, потом, в горло не полезет».
Несмотря на огромную занятость, он нашёл время между пятью намазами обучить меня чтению Корана. Это самое большое богатство, которым я ныне владею, и за него я день и ночь благодарю своего отца.
Мы, дети, все трое, тоже не сидели, сложа руки – батрачили на бая, работали на него, не разгибая спины. Плата была скромной, но деваться было некуда.
Шло время, мы мужали, взрослели, сердца наши стали искать любви и ласки – природа брала своё… Вскоре сестры мои повыходили замуж, я сам женился, обзавелся семьей. Жениться-то женился, однако не скажу, что Альпият, моя покойная супруга, досталась мне, как яблочко на блюде. Путь её в мой отчий дом был очень долгим и трудным. Мы оба с нею работали на одного и того же бая. В Аракани девушки… скажу я тебе… одна другой краше, одна другой игривей, все такие красавицы и скромницы… Но Альпият и среди них выделялась, казалась мне каким-то неземным, прелестным созданием. В длинных чёрных косах её я видел две тропинки, ведущие к счастью. Чёрная родинка на её румяной щеке казалась наглядным обещанием счастья тому, кто станет её избранником. Её глаза, пылавшие, как пламя, казалось, могли бы обогреть всю Вселенную!..
Весной ли, когда мы засевали семена в землю, летом ли, когда собирали плоды в саду, осенью ли во время молотьбы на току, – где бы мы ни были, что бы ни делали – глаза мои невольно обращались на неё, и я никак не мог их от неё оторвать. Но Альпият лишь изредка отвечала мне улыбкой, нежным взглядом, брошенным украдкой, который заставлял трепетать мое сердце ещё сильней.
Праздник Навруз-байрам был у нас самым большим, радостным событием каждого года. В этот день, к вечеру, мы, араканцы, собирались на майдане, на краю села, разжигали там большой костер, водили хоровод вокруг него, шутили, пели, плясали под звуки зурны и барабана до поздней ночи… И вот в один из таких байрамов Альпият, станцевав с кем-то из парней, передала мне, приглашая на танец, ярко разукрашенную «любовную палочку»… Ну, как передала?! Стукнула им меня по плечу, как у нас принято, мол, выходи, парень, в круг! Да так стукнула… Но я обрадовался этому, ведь по нашим представлениям, чем больней удар этой палочкой, тем, значит, девушка более симпатизирует парню.
Танцевал я от души, страстно, даже несколько раз не дал Альпият выйти из круга, закрывая ей дорогу, встав на одно колено. Наконец, она, застыдившись, покраснев, вырвалась из него и встала среди подруг.
Этот случай долго не выходил у меня из головы. Я всё чаще, всё более волнуясь, думал об Альпият…
И вот однажды мы, несколько парней, косили траву у подножия горы. Следом, с шутками и прибаутками, шли девушки, вилами сгребая в снопы скошенное нами сено. Вдруг ни с того, ни с сего они подняли крик, повторяя «Змея! Змея!...». Мы рванулись к ним, опережая друг друга. Когда мы добежали до девчат, то увидели только хвост пёстрой гадюки, торопливо уползавшей в нескошенный луг. Жертвой опасной змеи стала Альпият, та укусила её в голень. Девушка, закатив глаза, лежала на спине с лицом, искаженным от боли.
Я быстро снял платок с её головы и туго обвязал им её ногу выше колена. Затем я припал ртом к ране, оставленной укусом змеи, и стал высасывать из неё яд, который тут же выплёвывал на траву. Через некоторое время Альпият пришла в себя, открыла глаза. Она молча смотрела на меня грустными, полными слез глазами… положила свою теплую руку на мою и долго держала её на ней. Это были самые блаженные минуты моей жизни…
Слух о том, что на его поле кого-то укусила змея, быстро долетел до бая, и он послал к нам запряженную телегу…
Домой Альпият тоже привёз я. Навещать её я не мог, но знал, что она поправляется, что знахарка, целую неделю не отходившая от девушки ни на шаг, разными снадобьями и травами вылечила её и поставила на ноги. После этого случая мы с ней стали общаться более дружелюбно, без взаимных уколов и колкостей. Теперь я смелей признавался ей в своих чувствах. А однажды, улучив подходящий момент, я сказал: «Альпият, как ты смотришь, если я пришлю к вам мою тётю и двух моих лучших друзей?». Хотя Альпият и поняла, о чем идёт речь, однако ничего не ответила, лишь прикрыла лицо краем платка. Но это было знаком согласия.
Когда трое сватов объяснили моему отцу, что и как, и нами получено его благословение, они и пошли, не откладывая, в дом Альпият.
После приветствий и короткого обмена сваты объяснили хозяйке, матери Альпият, с чем они к ней пожаловали. Отец Альпият уже давно умер, поэтому ответ перед гостями держала мать. «Наша дочь ещё мала, мы не торопимся выдать её замуж», – уклончиво сказала она, оставляя нам надежду на будущее.
Спустя немного времени сваты ещё раз навестили дом Альпият. Но мать вновь отказалась дать окончательный ответ. «Вы знаете, мой сын воюет в армии Шамиля, - стала объяснять она гостям. – На днях он должен приехать на побывку… Он теперь у нас за отца, у него и спросите…».
Но мы и в этот раз остались довольны, ведь мать не отказала нам, а всего лишь отложила окончательный ответ. Значит, надежда не потеряна…
Прошло несколько месяцев, и в Аракани пришла трагическая весть: брат Альпият, участвуя в одном кровопролитном сражении, погиб, получив смертельный удар шашкой в грудь.
Альпият день и ночь оплакивала потерю единственного брата, похудела, побледнела, вся извелась от страданий. И всё равно её бледное личико в обрамлении чёрных одеяний, в которые она оделась, стало казаться мне ещё милее. По прошествии года со дня смерти брата – Альпият стала моей женой…
Пока Сааду рассказывал, Абдулбасыр начистил картошку, лук, нарезал их ломтиками, приготовив для варки супа. Сааду деревянной вилкой потыкал в куски мяса, проверяя, не сварилось ли оно, затем, когда мясо уже подходило, аккуратно засыпал в кипящую воду картошку и лук.
– Надо чуть поубавить пламя, – сказал Сааду, угашая угольки, – скоро наш суп будет готов.
И он продолжил свой рассказ.
– Мы с Альпият жили душа в душу, так что любой позавидовал бы нашей семье, – делился Сааду. – Отец был очень доволен своей невесткой, можно сказать, не чаял в ней души. За время нашей совместной жизни Альпият подарила мне двух дочерей. Сказать, что я был рад, – ничего не сказать. Я был счастлив! Но, конечно, ждал, что у нас будет и сын.
Однажды в наше село приехал из Темир-Хан-Шуры один человек, русский. Был художник и фотограф. Он пробыл у нас в Аракани около двух месяцев. Видно, ему очень понравилась природа нашего края, он все время бродил по горам, лесам, по берегам рек и озер, делая множество зарисовок, а иногда и фотографируя. Снимал он и людей – за мизерную плату. А с бедняков и вовсе не брал ни гроша. Я предложил и своим сфотографироваться всей семьей. Альпият, дети радостно согласились, только отец заупрямился, отказался становиться перед фотообъективом. В те времена такие вещи не одобрялись, особенно среди людей старших поколений… Пришлось сфотографироваться без него.
Сейчас, по прошествии многих лет, я так жалею, что не уговорил тогда отца согласиться. Потому что, будь мы на фото все вместе, оно стало бы нашей самой большой семейной реликвией. Но и эту, где мы с Альпият и дочерьми, я храню, как зеницу ока.
Альпият в заботах о семье, о детях, о быте большую часть времени проводила дома. Я же, как и раньше, батрачил на сельского бая, за нищенскую плату. Баи у нас никогда не отличались щедростью, а тут ещё у них был хороший повод поживиться за счёт бедняков – война Шамиля с русским царем. Она продолжалась уже много лет, и все тяготы по содержанию тысяч воинов имама тяжким бременем лежали на плечах бедного люда. Под предлогом того, что необходимо помогать имаму, местные феодалы, раз за разом урезая плату за наш труд, сведя её, наконец, к мизерной сумме. Мы с двоюродным братом, не желая мириться с такой долей, пораскинув умом, решили отправиться в Темир-Хан-Шуру – на заработки. Но вскоре отказались от этой затеи: город был полон бедняками, бродившими в поисках работы. Пришлось отправиться в места подальше: на рыбные промыслы на берег Хазарского моря.
По весне мы приступили к делу. Иногда сети с пойманной рыбой бывали столь тяжелы, что наши ладони становились сплошной кровавой раной. Но так как за труд нам платили неплохо, то мы забывали и про раны, и про усталость. Так мы трудились почти круглый год, возвращаясь домой лишь на пару зимних месяцев.
Однажды… на дворе стоял майский день… мы только что сели обедать, как вдруг вдали показался всадник, мчавшийся к нам, поднимая клубы пыли. Когда он приблизился, я увидел, что это мой троюродный брат. Вид у него был страшно взволнованный. Соскочив с седла, он поздоровался с нами, после чего сказал мне: «Сааду, тебе необходимо быстро вернуться в Аракани». «Что случилось?», – спросил я, встревоженный его словами. «Садись на этого коня и скачи в Аракани! А останусь здесь работать вместо тебя», – произнес он вместо ответа. «Может, ты все-таки скажешь, что же случилось?», – настаивал я. Но он молчал, опустив голову. Тогда я вскочил на коня и, что было сил, помчался домой, куда прибыл ещё засветло.
Несколько мужчин, мои родственники и друзья, встретили меня у въезда в селение. Мой дядя по матери совершил молитву и все по очереди пожали мне руку. После этого дядя со скорбным видом сообщил мне, что в Аракани произошло страшное природное бедствие. «Это началось недавно… Над селением в течение недели стояли грозовые тучи и лил проливной дождь, – рассказал он. – Ливни нанесли нам огромный урон. Некоторые из сельчан лишились своего скота, имущества, которые унесло водами реки Койсу. В один из этих дней поздней ночью с нашей горы сошёл сель, и потоком камней обвалило стены ближних к горе домов…». Среди этих был и наш. Отец, супруга и обе мои дочери остались под грудой камней. Так я разом лишился самых близких и дорогих людей… похоронил их могила к могиле… отметил, как положено, пятьдесят два дня со дня их смерти… Горю моему не было границ… Сердце моё погрузилось в пучину тоски и печали…
В народе говорят: «Чтобы перенести большое горе, надо иметь сильное сердце». Слава Аллаху, я не сломался, не согнулся, смог взять себя в руки. Но оставаться в Аракани не захотел. Вышел я однажды из родного селения и пошёл,.. куда глаза глядят. Шёл я по дороге, ведущей в Аркас, оттуда в Большой Казаныш и дошёл до этого места, где и здесь остановился. Очень уж оно мне пришлось по душе…
Староста селения, выслушав меня, разрешил обустроиться здесь. Обзавёлся я понемногу и домиком вот этим саманным, завёл себе на этом небольшом участке сад и огород… Вода тут сама ко мне течёт – ручейком со скалы. Верно в народе говорят: «Дом твой может быть и мал, лишь бы достаток в нём был большой». Я человек, преданный труду, работе. Видишь вон ту горку толстых буковых ветвей перед пещерой? Я привёз её сюда на своем ишаке перед твоим приездом из буковой рощи близ Малого Казаныша.
Бук, знаешь ли, дерево ценное, благородное… Я не валю его, как другие, без разбору, не порчу… Только бережно обрезаю несколько веток, из которых мастерю ложки да вилки.
Ох, и твердое же дерево, этот бук! Резать, скоблить, ковырять его очень трудно. Но, как говорят, нужда и сапожному делу научит… Словом, выучился я этому ремеслу. И не жалею об этом. В месяц, как минимум два раза, я езжу в Шуру на пятничный базар и там сбываю сработанный мной деревянный товар. На выручку покупаю себе еду, одежду, овса для моего ишака и – назад.
Сааду снял с очага казан с готовой едой и осторожно поставил его на ровное, как полка, место на скале. Вскоре вкусно пахнущий, приправленный солью, перцем, густой суп был разлит по глиняным тарелкам. Абдулбасыр достал из своего хурджина кусок мичари (кукурузный хлебец), овечий сыр. К столу оказались и деревянные ложки Сааду. Проголодавшиеся – им обоим было не до разговоров – уплетали за обе щеки. Поужинав, выкурили ещё по самокрутке, совершили намаз, привязали досыта наевшихся сочной травой коня и ишака и, растянувшись на теплой соломе в пещере, уснули. Ранним утром, после намаза, когда уже рассветало, Сааду проводил Абдулбасыра в путь.
Шло время. Недели складывались в месяцы, месяцы в года… Сааду по-прежнему жил в Большом Казаныше. Общаясь с сельчанами, он постепенно выучился чисто говорить по-кумыкски. Усвоил обычаи, образ жизни, традиции и привычки кумыков. Не забывал Сааду и про свое родное селение, ездил каждую Большую ночь на Араканское кладбище, навещал могилы своих дорогих покойников…
Беспощадное время наложило на его облик свою печать: он весь поседел, ссутулился, силы постепенно покидали его руки, ноги, тело. Тяжёлое бремя одиночества, разные хвори и недомогания испытывали его на крепость, давали почувствовать свою власть. Но он не сдавался, не падал духом, не отступал от правил дагестанского ях-намуса, покорно тянул тяжёлую ношу своей судьбы.
Сельчане иногда говорили ему, шутя: «Послушай, Сааду, долго ли ты ещё будешь спать в холодной постели. Неужели во всем Аракани нет для тебя подходящей вдовушки? Если там нет, то давай здесь поищем, в Казаныше, у нас тоже много аварцев живёт…». «Я не один, - серьёзно возражает им Сааду, – со мной моя жена и две моих дочери, мои ангелочки… Я провожу время в беседах с ними». И это была правда: время от времени он доставал из нагрудного кармана то давнее фото и беседовал с ними, погружаясь в печальные мысли, вытирая невольно выступившие слезы…
Но была ещё одна сила, которая поддерживает Сааду, не давая ему согнуться – это умение читать Коран по-арабски. Посещая для молитвы джума-мечеть Большого Казаныша, он подружился с Акай-кади. Слушая его полные глубокого смысла проповеди, сам вдохновлялся на глубокие размышления и осознания истин вероучения и жизни. Однажды Акай-кади показал ему целую стопку рукописей. «Это лишь малая часть научных и исследовательских трудов твоего односельчанина Саида-апанди Араканского, – пояснил он. – Они известны на весь мир. Я тоже вновь и вновь перечитываю их, извлекаю для себя уроки, умножаю свои знания и понимание. Он выступал против насильно навязываемого горцам имамом Шамилем шариата, который полностью отвергает наши веками выработанные адаты, наши порядки и наш образ жизни…
Имя Саида-апанди Араканского, как видного ученого-богослова и мужественного человека в мусульманском мире широко известно», – закончил он свой рассказ. Сааду, слабо знакомый с сочинениями своего земляка, смутился от слов кадия. «Акай-апанди, – робея, обратился он к нему, – а можно и мне ознакомиться с трудами Саида? Я, как только прочту, тотчас верну их назад». «Конечно же, можно! – согласился Акай-апанди. – На тебе, дорогой кунак, для начала пять рукописей, когда прочтёшь эти, получишь и все остальные». С этими словами кадий протянул ему стопку бумаг. Обрадованный, Сааду прижал рукописи к груди и со словами «Баракалла тебе, апанди!» крепко пожал ему руку.
Домой он возвращался, как на крыльях, спеша припасть к этим священным сокровищам.
Рукописи, которые дал Сааду Акай-апанди, осветили его низкое, тусклое жилище ярким духовным светом. Он как-то разом преобразился, перестал чувствовать разные мелкие недуги, стал быстрей справляться и с ремеслом: чаще ходил со своим ишаком в лес за буком для ложек и вилок.
Сельчане приходили к нему не только за покупками, но и ради общения: поделиться новостями и мнениями…
Слава о высоком качестве его поделок дошла аж до самого шамхала Шамсутдина, который стал присылать к нему своих нукеров за ними. Дела у него пошли на лад. Но в это время Дагестан, село за селом, охватили заразные, коварные болезни – холера, чума, тиф. Наконец, они дошли и до Большого Казаныша. Бывало, что некоторые сельчане, отлежавшись в постели, выздоравливали. Однако чаще случалось, что слёгшие, уже не поднимались на ноги….
В ту зиму в Большом Казаныше выпало небывало много снега. Метель, крутившаяся целую неделю, намела огромные сугробы. Низенький домик Сааду и так-то еле возвышался над землей, а тут его почти с верхом накрыло снегом. Сам он тоже – не остерёгся, занемог и слег, перестав показываться на людях. Сперва кое-как, с большими усилиями, ему удавалось затопить печь, но постепенно силы оставили его и он уже не мог встать, чтобы растопить печь. Очаг его остыл и погрузился в холод и тьму.
Охотник, часто ходивший верхом по дороге над пещерой, обратил внимание, что из трубы, торчавшей над домом Сааду, с неделю как перестал валить дым. Встревоженный, он тотчас же сообщил об этом старосте села. Тот распорядился проведать умельца.
Дорожку к порогу Сааду, орудуя деревянными лопатами, с трудом отрыли десять молодых крепких парней. Все вместе, сообща открыли они мерзлую дверь и… увидели Сааду: он лежал на тахте, вытянувшись во весь рост… его открытые, остекленевшие глаза были устремлены вверх, на маленькое окошко в потолке. Одна рука его лежала на груди, а под ней виднелась та самая дорогая фотография, с которой он никогда не расставался.
Так окончил свой земной путь Сааду из Аракани– знаток Корана, славный мастер по изготовлению деревянной утвари…
Память о нём в Большом Казаныше жива и по сей день.