Зима

Валентину Акудовичу

Как будто идет весна…
Хоть дни февраля все круче,
Но пахнет смолой сосна
На самом краю Уручья.

И топчутся взад-вперед
Под этой сосной вороны,
И каждая достает
Окраешек хлеба черный.

Бредет городской мужик,
От бед земных отрешенный…
Огня попрошу и — пстрик! —
Огонь поднесет в ладони…

«Ну что, — говорю, — весна?
«Не знаю», — ответит глухо.
Видна мне его спина,
Согбенная, как за плугом.

«Тут близко, — бубнит продмаг.
По чарочке выпьем, братец?».
Так долго стоит зима,
Что можно с тоски скончаться…

Ненависть

Ненавижу этот век,
Где унижен человек.
Ненавижу.

Вот идет рукастый раб,
Вот толпа горластых баб.
Ненавижу.
Вот он, весь их темный род,
Называется: народ.
Ненавижу.

Вот полощется их флаг,
Словно пьяница в гостях.
Ненавижу.

Вера, правда — все слова.
Кто — Варшава иль Москва —
Доконает?

Знаю я свою судьбу:
Дети их меня, в гробу,
Закопают.

Пусть напишут: «Здесь лежит
Тот, кто вместе с нами жить
Ненавидел».

Мамин дом

На сороковины по маме
сестра привезла
специальной отравы
для мышей
(она работает
в санэпидемстанции)
и рассыпала те
горошины смерти
по углам пустой хаты…

А мне вспоминаются мамины слова,
которая вековала тут,
возле леса:
«Лежу, сынок, ночью и слушаю,
как мышь скребется в углу, —
хоть одна живая душа…».

* * *
Пока была жива мама,
в семье был единый —
родной для всех —
язык.
А теперь
у каждого — свой…

Тесною группкой
мама усаживала нас за стол,
и всем хватало места,
а если, бывало,
зашумим, заспорим,
она скажет тихое слово —
и все становится понятным:
где — соль, где — сахар…

Теперь,
хоть и редко,
но собравшись без нее,
обижаемся и кричим до хрипоты,
не зная единого языка
и путая водку с водой…

* * *
Со своими ошибками, болячками, бедами
раньше я совсем не спешил к Богу —
далеко…
Ближе к маме.
Теперь всякий раз иду к Нему,
чтобы быть ближе к маме…

Перевод с белорусского Елизаветы Полеес