Айран, печень и ностальгия

Компания разношерстная. Магомед – директор строительной фирмы, человек, который раньше мог подписать смету после третьего тоста, а теперь проверяет каждый гвоздь. Зарема – певица из филармонии, некогда исполнявшая романсы так, что штукатурка в зале начинала сочувствовать. Тимур – писатель, автор бесконечного романа «Последний тост», который он каждое утро начинал заново. Гаджи – электрик, умевший когда-то чинить розетки с закрытыми глазами, а теперь умеющий чинить настроение с открытыми. И Ибрагим – врач-нарколог, тот самый человек, который однажды показал всем им УЗИ и сказал: «Вот ваша печень. Она еще с вами, но уже пишет заявление на увольнение».

Собственно, с этого УЗИ все и началось. Печень, по словам Ибрагима, держалась, как балкон в старом доме: на честном слове, ржавом уголке и молитвах близких родственников. В тот злополучный день, а было это четыре тоскливых года назад, друзья посмотрели на снимки, потом друг на друга, потом на бутылку, которую принесли для «обсуждения», и поняли: обсуждение отменяется. Печень может отвалиться. Не в переносном, а в самом медицинском смысле.

– Ну что, с праздником, братцы, с Всемирным днем трезвости, – сказал Магомед и поднял стакан с айраном. – За трезвость!

– За трезвость, – отозвались все.

– Только не чокайтесь, – предупредил Ибрагим. – А то еще вернется привычка.

– Не вернется, – уверенно сказал Гаджи. – Я ее отключил от щитка. И табличку повесил: «Не включать – работают люди».

Все засмеялись. Уже веселее, чем раньше.

Выпили. Айран был холодный, кисловатый и честный. Он не обещал веселья. Он обещал изжогу, но не похмелье. Это, как выяснилось, тоже достижение.

– Помнишь, Магомед, как ты на свадьбе у Алика произносил тост про дружбу народов? – спросил Гаджи.

– Помню. Три часа произносил. Народы уже помирились, а я все не заканчивал.

– А потом искали твою машину.

– Нашли? – поинтересовалась Зарема.

– Нашли. У ЗАГСа. Он хотел жениться на всех сразу. А жена его законная – развестись с этим ловеласом. Мне тоже на следующий день от Пати досталось как соучастнику, хотя я рядышком в кустах протестовал против его султанства. Так нет же. Тридцать лет прошло, а она меня до сих пор подзатыльниками встречает.

– Зато теперь, – добавил Гаджи, – мы ищем машину по памяти, а не по интуиции. И, представь себе, находим там, где оставили. Прогресс!

– Было интереснее, – вздохнула Зарема. – Я тогда пела с таким чувством, что сама себе верила. Теперь голос чистый, а драмы нет.

– Драмы хватает, – сказал Тимур. – Просто она теперь не в рюмке, а в коммунальных платежах.

– Зато голос чистый, – подхватил Гаджи. – И тебе не надо утром вспоминать, кому ты вчера обещала спеть «Очи черные» на бис. Ты теперь можешь просто спеть. И люди сами попросят.

– А я, признаться, скучаю по тому допингу, – сказал Тимур. – Он делал жизнь чуточку интереснее. Ну, по крайней мере, до того момента, как утром надо было вспоминать, где ты и кто все эти люди вокруг.

– И кто из них твоя жена, – добавил Ибрагим.

– Зато сейчас, – сказал Гаджи, – я сам себе допинг. Утром встал, чай выпил, лампочку вкрутил – и уже герой. Жена спрашивает: «Ты чего такой довольный?» А я говорю: «Печень не стучится».

Писатель Тимур смотрел на стакан с айраном, как на чистый лист. Раньше, говорил он, похмелье было источником вдохновения. Теперь источник – айран и ипотека. Раньше он писал: «Он вошёл в бар, и весь мир замер от предвкушения буйного вечера». Теперь пишет: «Он вошел в бар, и весь мир замер. Но он заказал чай и ушёл, потому что утром – электричка на завод в другом городе».

– Слушай, Тимур, – сказал Гаджи. – Допиши роман «Последний тост». Только пусть в конце все выживут, откроют чайхану и станут счастливыми. Вот это будет хит. Люди любят, когда печень побеждает.

– Так мы живы, – сказал Магомед. – И печень на месте.

– Пока на месте, – уточнил нарколог. – Она у нас условно-досрочно.

– За печень! – поднял стакан Гаджи. – Она у нас одна, как Родина.

Выпили айрана. Кто-то поморщился. Кто-то потянулся закусить урбечом. Тимур привычно занюхал рукавом. Зарема рассказала, что в филармонии после самозапрета на спиртное стало меньше скандалов, но больше тишины. Тишина, по её мнению, хуже: в ней слышно, как стареешь.

– А ты не слушай тишину, – посоветовал Гаджи. – Ты ее включай. Скажи: «Тишина, работаем!» И пой.

Мимо прошёл официант.

– Вам что-нибудь покрепче?

Компания переглянулась. В глазах мелькнула тень былого. Где-то в глубине души проснулся старый знакомый – не друг, а так, собутыльник с доверчивым лицом.

– Да, – сказала Зарема. – Чай. Черный. Как наша жизнь без спиртного.

– С сахаром?

– Без, – ответил Тимур. – У нас и так сладкая трезвость. Лучше лимонов побольше неси, покислячим.

– И ложечку оптимизма, – добавил Гаджи. – Но не размешивать. Так вкуснее.

Ибрагим смотрел на них с профессиональным удовлетворением и человеческой грустью. Он спас друзей, но остался без собутыльников. Теперь его слушали трезвыми. Это, говорят, самое тяжёлое испытание для нарколога.

– Ибрагим, не грусти, – сказал Магомед. – Ты теперь наш официальный собутыльник по айрану. У нас даже график есть: понедельник – айран, среда – зелёный чай, пятница – компот. Пятница день тяжелый, не то что раньше, поэтому компот с косточками.

– Знаете, о чем я жалею? – сказал Тимур. – Что раньше мы могли сидеть до утра. Сейчас в девять вечера я думаю: «Когда же закончится это веселье?» А ведь оно не начиналось.

– Зато теперь мы можем сидеть до девяти и уходить как короли, – сказал Гаджи. – Улица наша, алкомаркет закрыт, совесть открыта. Красота!

– И утром мы знаем, что было вчера, – добавил Ибрагим. – И это, оказывается, не скучно. Это называется «память». Очень удобная штука. Раньше же мы ее у соседей одалживали.

Они еще посидели. Вспомнили, как один раз чуть не купили вскладчину вертолет, как другой раз пели под деревом, а дерево, кажется, подпевало, как писали коллективное письмо в редакцию с требованием законодательно продлить выходные. Тимура потом отчитали на планерке за неуважение к государственному строю. Хорошие были времена. Громкие. Но с плохим концом, который, к счастью, не наступил.

– Хорошо, что вертолёт не купили, – сказал Гаджи. – Потом мы бы каждый раз гадали, под каким поющим деревом его припарковали.

– Ладно, – сказал Ибрагим. – С праздником вас, трезвенники вы мои невольные. Живите долго. Печень просила передать, что она вам благодарна. И еще просила больше не называть айран «детской водкой».

– А что, похож?

– Нет. Но вы все равно придумаете.

– Айран на водку похож только в одном случае, – сказал Гаджи. – Если водка окончила курсы саморазвития и стала полезной.

Все засмеялись так, что виноградная лоза, кажется, одобрительно качнула листьями.

Разошлись в девять. Но не уныло. Гаджи предложил:

– В следующие выходные – турнир по нардам. Приз – я научу вас включать свет без философии.

– А потом что? – спросила Зарема.

– А потом чай, – сказал Гаджи. – Много чая. И шутки. И, может, Тимур наконец допишет роман. Мы все станем персонажами. Только положительными.

Улица была трезвая, прохладная, честная. Где-то играла музыка. Друзья шли домой, не шатаясь, не ругаясь с местными собаками и не обещая завтра начать новую жизнь. Новая жизнь уже шла. И, вопреки опасениям, она была не скучной. Она была просто без похмелья.

Гаджи насвистывал мелодию. Фонари загорались один за другим, как будто город говорил: «Молодцы».

– Слушайте, – сказал Тимур. – Я, кажется, знаю, чем закончить роман.

– Чем? – спросил Магомед.

– Все сидят во дворике, пьют айран и смеются. И никто не хочет уходить. Даже в девять. Потому что деревья вокруг поют не по пьяни, а вместе с ветерком свободы от вина.

– Это не конец, – сказал Гаджи. – Это начало. Завтра соберемся? Я принесу виноград. У меня лоза знаешь какая? Она уже согласилась стать беседкой.

Так и отметили Всемирный день трезвости. Айраном. Шутками. Уважением к печени. И с ощущением, что жизнь не стала скучнее – она просто перестала притворяться.

А печень, если бы умела говорить, сказала бы: «Спасибо. И несите мне еще винограда».