Смерть и надежда

Весну за весной проводили мы с ним возле этого подножия, без конца любуясь прекрасным городом. Мы забавлялись различными играми, по-мальчишески дурачились и часто собирали кизил, манящий необыкновенно вкусным соком.

Поэтому и теперь, после стольких ушедших лет, я хотел бы подождать здесь своего друга. Он ведь был таким беззаботным, веселым человеком…

Но, к сожалению, не дождусь я его. Едва займётся пасмурный, неприветливый день, и я сразу вспомню о том, что Максим погиб в январе сорок пятого года в Польше у железнодорожной насыпи. Но всякий раз, когда просыпается прозрачное утро, я скучаю и жду его.

Я спускаюсь обратно вниз, и прежде, чем войти к себе в дом, первого, кого я вижу, – это старик Даниял.

Он каждый раз, когда видит меня, непременно заводит со мной разговор о своем сыне Максиме.

– Послушай, – говорит он. – У меня был парнишка с пеленок послушный. Не на что пожаловаться. Любую просьбу выполнял. Сейчас, наверное, нет таких детей…

Удивительно, но в голосе его не слышно большой грусти. А на лице, обветренном, грубом, изрезанном сетью глубоких морщин, мерцает чуть заметный отсвет весеннего сияния.

Старик не упоминает имени Максима, не называет его своим сыном. Он говорит: «Мой парнишка…». Будто это посторонний, хотя и очень ему дорогой человек.

Слушаю я рассказ старика о «парнишке», и перед моим взором возникает образ Максима: жизнерадостного, немного беззаботного, и удивительно верного товарища. Он порой смеялся так заразительно, что хотелось и самому непременно засмеяться.

И тогда забывались все невзгоды. И еще. Он умел прийти на помощь вовремя, когда это было необходимо. Именно таким я его и запомнил: щедрым, умным, веселым.

Мое видение постепенно исчезает, и я говорю старому Даниялу:

– Давай дадим объявление о гибели Максима. Пенсию будешь получать. Трудно ведь так…

Старик тяжело вздыхает. Становится далеким и жестким. Но только на мгновение. Вот он уже говорит спокойным голосом:

– Нет, не буду. Жалко мне моей старухи. Мать…она, сиротинка, до сих пор ждет своего паренька, надеется. Так неужели поднимется рука подкосить её на склоне лет?

– Может, и так… – отвечаю я.

– А как же. Да и сам я тоже, пока нет у меня бумажки на руках, вроде бы совестно считать парня убитым. Непорядок это. Пусть уж будет как есть. Всё иной раз и появится надежда. А вдруг бредет он по дороге где-то. Медленно идет, не торопится, но однажды прекрасным утром дойдет до места. Вернется в свой дом. Ведь случаются чудеса на свете.

Мать Максима бодрая и очень приветливая старушка, сама не сдается и Даниялу спуску не дает. Стоит только коснуться в разговоре войны или смерти, и она тут уже начеку. Незаметно следит быстрым глазом за стариком и заявляет строгим тоном, не терпящим возражения:

– Я так полагаю, что ни в коем случае нельзя пророчить кому-нибудь смерти раньше времени. Кто доказал, что мой Максим погиб? Никто! Георгий, который воевал вместе с ним, утверждает, что сам видел, как Максим ушел с опасного места еще до обстрела. А потом переплыл какую-то реку…

Переплыл реку! Это было сказкой, которую выдумал Георгий. Я это хорошо знал, потому что он сам мне признавался, что никакой реки не было. Конечно, он, наверное, хотел поступить как лучше. Хотел успокоить старушку.

К сожалению, он и сам недавно умер. Но сказка эта прижилась и угнездилась в сердце матери. Она хотела ухватиться за любую спасительную соломинку. Потому что она была, прежде всего, мать. И этим всё объясняется. Теперь попробуй переубедить её в обратном.

И каждый раз, когда речь заходит про выдумку Георгия, старик доверительно шепчет, оставшись со мной наедине:

– Слышал, говорил я тебе, она всё еще ждет его, надеется. Ну не грешно ли мне после всего этого говорить ей, что он погиб. Не стану я этого делать!

Я понимающе киваю, а у самого сердце сжимается от боли, и слезы выступают на глазах.

Каждый раз чуть только рассветёт, я слышу звенящий голос матери Максима. Ведь этот голос всегда хорошо доносится до моего дома.

Но вот однажды, проснувшись, я напрасно прислушивался к звукам, доносящимся с улицы. Через мое полуоткрытое окно ничего не было слышно. Я вышел во двор – тишина.

Глухое, пасмурное утро окутало меня, и мой двор показался мне чужим. А на следующий день мне передали, что старуха больна и просит её навестить.

Без неё, шустрой, живой, дом выглядел пустым и холодным. Хозяйка лежала в постели, но все еще не поддавалась болезни. Крепилась изо всех сил. И, только оставшись наедине со мной, устало перевела дух, словно скинула с себя груз внешнего геройства.

– Ну вот, настал и мой черед! Теперь и я отправляюсь к моему Максиму!

Я притворился, будто не расслышал ее слов. И правильно сделал, потому что через мгновение ее слабый голос прошептал:

– А может и так случиться, что Максим вернется в свой дом, а матери своей уж не застанет. Жаль…

Она глянула на мою голову, тронутую сединой, и сказала:

– Вы ведь сверстники с Максимом. Неужели и он так постарел? Эх, прошли его молодые годы. Об этом я больше всего жалею.

Тут старушка полезла под подушку и вытащила оттуда желтый конверт.

– Возьми это, сохрани у себя. Сам увидишь, что в нем такое. Я знаю, что все обман. А вот мой старик – другое дело. Он верит каждому слову, которое на бумаге написано. Так лучше уж ему ничего не показывать и не говорить.

Старушка нагнулась ко мне и прошептала:

– Он и теперь надеется, ждет своего паренька. Грешно ему все это показывать…

Дома, затворившись один в своей комнате, в полной тишине я распечатал конверт. В нём оказалось письмо майора из 315 полка, который сообщал, что гвардии старшина связист Максим Тамадаев погиб в январе сорок пятого года в Польше у железнодорожной насыпи при жестоком минометном обстреле.